2 января 1992 года цены в России были освобождены – 90% розничных и 80% оптовых. Советские всем известные фиксированные цены были заменены договорными, должными определяться соотношением спроса и предложения на рынке.

На базовые продукты – молоко и хлеб – цены были сохранены фиксированными до марта, а после тоже отпущены. Была отменена и алкогольная монополия государства, с мая выпивкой можно стало торговать по свободным ценам.

Одновременно снимались ограничения и на назначение заработной платы, цена рабочей силы также ставилась в зависимость от спроса и предложения. Если, конечно, предприятие имело деньги, чтобы платить ими заработную плату.

Либерализация цен и стала самым болезненным элементом гайдаровской «шоковой терапии». Конечно, цены должны были взлететь, и они взлетели. Предполагался в общем трёхкратный их рост, но рост этот оказался значительно большим – примерно в 26 раз.

Но, тем не менее, либерализация цен прошла в целом намного спокойнее, чем ожидалось самими реформаторами. Тогдашний министр экономики Андрей Нечаев вспоминает, что ещё в декабре 1991 года, правительство, ожидая серьезных логистических и социальных проблем и опасаясь народных волнений, создало специальную комиссию под его руководством, для оперативного реагирования на локальные кризисы, вызванные либерализацией цен. В эту комиссию были включены представители всех ведомств, включая силовиков.

Предполагалась, что эта комиссия будет заседать по мере необходимости, но не реже одного раза в неделю. На Нечаева все смотрели как на политического ассенизатора, который должен был выполнить самую грязную работу: посылать войска подавлять народные бунты, устраивать экстренные эвакуации, мобилизовывать для переброски какие-то и без того скудные государственные резервы и так далее.

Но правда состоит в том, что это комиссия заседала всего один раз. Оказалось, что в её деятельности нет нужды. Не случилось ни восстаний, ни бунтов, не понадобилось никаких расстрелов погромщиков, не нужно было организовывать «берлинских воздушных мостов» и эвакуировать опухших от голода младенцев по «дороге жизни». Ничего этого не было.

Быстро, в течении месяца, максимум – двух, прилавки заполнились откуда не возьмись появившейся едой, турецким и китайским ширпотребом, и с тех пор, вот уже тридцать лет, люди не знают слова «дефицит». А ведь это слово было исчерпывающим описанием смысла жизни нескольких поколений советских людей…

Более того, люди сегодня убеждены, что так как теперь – было всегда. И в их сегодняшнем представлении о «могучем и прекрасном» СССР нет главной причины, по которой люди не хотели в нём жить и так легко и даже радостно согласились с его распадом: пустых прилавков. А без этой милой особенности «развитого социализма» все остальные доводы против него, в глазах современных российских обывателей, выглядят каким-то глупым капризом и массовым помешательством…

Вместе с либерализацией цен была проведена налоговая реформа. Её главным элементом было введение с 1 января ранее неведомого налога на добавленную стоимость.

Но для того, чтобы торговать по свободным ценам, помимо покупателя нужен был и продавец, поэтому 29 января Ельцин подписал указ о свободе торговли. Любой человек, не спрашивая ни у кого разрешения, мог отныне торговать всем, что у него было, в любом удобном ему (за некоторым ограничением) месте.

Немедленно выросли стихийные рынки – в подземных переходах, у вокзалов, на остановках. В Москве самым известным стал рынок на Лубянке, у стен магазина «Детский мир», ввиду здания КГБ. С июня стихийные рынки были вытеснены с улиц в специально отведённые места.

Торговали абсолютно всем: водкой, собственноручно заквашенной капустой и собственноручно связанными носками, одеждой, парфюмерией, даже хлебом. Определение цены начиналось словами «прошу столько-то», и это означало начало торговли.

Челноки-мешочники, уже давно потоптавшие дорогу в Китай, Турцию и другие страны, начали массово ввозить в Россию дешёвый ширпотреб. В Стамбуле и других городах возникли целые районы, занимавшиеся исключительно мелкооптовым снабжением российских челноков.

Импровизированные рынки постепенно уступали место коммерческим ларькам с импортным ширпотребом – алкоголем, шоколадками, консервами, парфюмерией, бижутерией, одеждой. Очень популярными (особенно в портовых городах) оказались новые магазины подержанной одежды – секонд-хенды.

Сами собой стали возникать даже товарные биржи, в 1992 году число их в России достигло 700.

Появлялись частные строительные и ремонтные предприятия, частные охранные и сыскные агентства, частные туристические фирмы и даже частные банки.

Случилось то, что и ожидалось: рынок наполнился товарами и услугами (хотя талоны на продукты в некоторых местах сохранились до 1993 года). Огромные очереди начали отходить в область страшных воспоминаний.

Однако, радужной новая действительность вовсе не стала. Обвинения, выдвигавшиеся (и до сих пор выдвигаемые) «банде Ельцина», под которой имелась ввиду команда реформаторов, строились прежде всего на неизбежном существенном падении уровня жизни большей части населения.

Но альтернативой либерализации цен в тот момент могла быть, если всерьёз, только продразвёрстка. Все разговоры о том, что нужно было как-то по-особому и тщательно подготовиться к отпуску цен и лишь потом их отпускать – это лишённая реального содержания политическая болтовня на уровне анекдота «научитесь плавать – нальём воду». И Ельцин это хорошо понял. Во многом, конечно, благодаря уникальному дару Егора Гайдара просто и ясно излагать достаточно сложные и неочевидные вещи.

К началу 1992 года Ельцин уже отчетливо понимал, что в результате катастрофического сокращения импорта и падения сельскохозяйственного производства количество продовольствия в стране сильно сократилось. Наверное, если бы его правильно «размазать», голодных смертей бы не было, но голод на бытовом уровне в виде снижения количества и качества потребления был бы к весне совершенно точно…

Но для этого «размазывания» нужна была старая добрая большевистская продразвёрстка. Нужны были карточки, насильственные изъятия у производителей и тому подобное. Вся цепочка последствий этого тоже стала ему предельно ясна: раз всё отбирают силой, то на следующий год никто ничего не сеет, крестьяне разбегаются кто куда, их нужно насильно привязывать к земле, значит, опять отбирать паспорта, продотряды, репрессии, ссылки, огромный аппарат принуждения. Организационно это было уже невозможно. Второй раз страна этого просто не выдержала бы.

В результате же либерализации цен складывалась ситуация, обратная предыдущей. Если раньше товар нельзя было купить (точнее, «достать»), то теперь товары были, но не было денег на их покупку. Цены на импортный ширпотреб и продукты, как и новые монопольные цены крупных отечественных продавцов вовсе не казались покупателям дешёвыми – не только по сравнению с советскими, но и относительно имевшихся у людей средств. Существовавших пенсий и пособий не хватало на жизнь незащищённых слоёв населения. Учителя, врачи и другие бюджетники вынуждены были подрабатывать или торговать, чтобы сводить концы с концами. Впрочем, и работники реального сектора чувствовали себя ненамного лучше.

Но страшнее и болезненнее оказалось вовсе лишиться заработка. На многих нерентабельных предприятиях месяц за месяцем не оказывалось денег на выплату заработной платы (не говоря уже обо всех других выплатах). Если в столицах (на виду) эта проблема худо-бедно решалась, то в провинции дело обстояло намного хуже. И опасность состояла не только в лишении рабочих источника существования, но и в вопросе самой работы предприятий, прежде всего – предприятий ВПК и жизнеобеспечения: кто и для чего будет работать на них, месяц за месяцем не получая заработной платы?

Помимо этого, либерализация внешней торговли сделала неконкурентоспособными отечественную электронику, бытовую технику, телевизоры, одежду, обувь, посуду и многое другое. Люди предпочитали покупать импорт, поскольку новые отечественные цены были не ниже импортных, а качество и оформление товаров не оставляло отечественным шансов, даже если речь шла о конкуренции с китайскими, польскими или турецкими товарами.

Падение уровня жизни большинства, невыплаты заработных плат, невозможность производителей конкурировать с импортом, недостаточность финансирования и промышленности, и сельского хозяйства, – всё это упиралось в недостаток денег.

Этот недостаток не был неожиданным, его-то, собственно, Ельцин и имел ввиду, когда говорил на V Съезде народных депутатов о том, что всем станет хуже примерно до осени. Первой задачей правительства реформ было насыщение рынка товарами, и эта задача была решена. Нехватка же денег (и денег у населения, и денег на бюджетное финансирование российских предприятий, и денег на социальные программы, оборону, здравоохранение, образование) и была этим «хуже». Бюджетная политика начала реформ была сознательно жёсткой.

Но именно эта жёсткость и рождала обвинения в антинародном характере реформ. Ведь существовало простое, казалось бы, решение – смягчить эту политику, дать денег – и предприятиям, и людям.

Именно в этом вопросе Ельцин и оказался поставленным перед неразрешимой для него дилеммой. С одной стороны, возглавляя правительство, он был целиком на стороне реформаторов, жертвуя даже своей популярностью ради преобразования российской экономики в рыночную, которой попросту не было альтернативы.

Но, с другой стороны, весь его предшествовавший опыт руководителя, весь его имидж народного защитника, всё его понимание нужд и интересов «хозяйственников», «заводчан» и «хлеборобов», требовали немедленно дать денег – людям и предприятиям. Принципиальность и несгибаемость, усвоенные президентом с самых ранних времён его карьеры и включённые в его образ героя-победителя не могли не дать трещины в этом противоречии.

Тут нужно заметить, что, хотя либерализация цен была, безусловно, жесткой мерой, она тем не менее прошла достаточно спокойно: никаких голодных бунтов и погромов нигде не произошло.

Однако местные власти (прежде всего – руководители регионов) и директура, пытаясь снять с себя ответственность за тяжесть реформ перед своими избирателями и сотрудниками, активно канализировали их недовольство наверх и, с одной стороны, соревновались перед публикой в описании «молодых реформаторов» как антинародной, злонамеренной группы малолетних выскочек и невежд, а с другой – рисовали Ельцину не соответствовавшие действительности апокалиптические картины полного развала экономики, разрухи и голода.

Разумеется, это делалось с вполне прагматичными целями: во-первых, выколотить из Ельцина хоть какую-то финансовую поддержку или льготы, а во-вторых, уверить его, что единственная его опора – это они, губернаторы и директора крупных предприятий. И что лишь благодаря их титаническим усилиям страна ещё жива, и Ельцин не свергнут озверевшими от голода толпами.

Впервые эта проблема всерьёз проявилась на VI Съезде народных депутатов Российской Федерации (именно этот съезд и внёс новое называние страны в конституцию) в апреле 1992 года. Главным и самым острым вопросом на нём и стал трёхмесячный опыт реформ.

Народные депутаты, большинство которых были теми самыми «хозяйственниками» или ставленниками региональных вождей, предприятия и регионы которых очевидно пострадали от либерализации цен и свободной торговли, реформ не одобрили.

«Первая фронтальная атака на реформы», – так назвал происходившее Егор Гайдар. В постановлении «О ходе экономической реформы в Российской Федерации» действия правительства были раскритикованы. Суть требований коротко изложил Гайдар: «Практически с голоса, без обсуждения, без анализа материальных возможностей принимаются постановления, которыми правительству предписано снизить налоги, увеличить дотации, повысить зарплаты, ограничить цены. Бессмысленный набор взаимоисключающих мер».

Собственно, единственным путём для выполнения таких требований депутатов (при условии, что реформы всё же продолжатся) могло стать резкое смягчение денежной политики и увеличение государственных расходов – за счёт увеличения денежной массы, а значит, за счёт инфляции. То есть за счёт того, чего всеми силами пытались избежать реформаторы.

И тогда 12 апреля правительство подало в отставку. Это было неожиданно для всех: для съезда, для Ельцина и для всех наблюдателей. Гайдар и его команда, ни с кем не согласовывая (даже Бурбулиса они предупредили о готовящемся демарше буквально накануне), в момент очередной длинной и унизительной реплики Хасбулатова о том, что «ребятки растерялись…» просто встали – и ушли со съезда.

Буквально сразу после ухода Гайдар заявил о своей отставке, обосновав её так: «Совокупность требований, заявленных Съездом, обрекает страну на гиперинфляцию, означает приостановку процесса приватизации и свёртывание аграрной реформы. Предложения снизить налоги и одновременно увеличить социальные и другие выплаты невыполнимы и могут привести лишь к развалу финансовой системы. […] Неизбежным результатом осуществления решений Съезда будет катастрофическое падение уровня жизни, голод, социальные потрясения и хаос. […] Мы не считаем себя вправе идти по пути безответственного популизма, когда под предлогом защиты населения происходит его ограбление в результате ускорения инфляции».

Манёвр оказался удачным: первая атака на реформы была отбита. Угрозой отставки кабинета в полном составе правительство фактически вынудило съезд всё же одобрить общий курс реформ и оставить правительство у власти.

Справедливости ради нужно сказать, что у съезда не было никакой альтернативы ни этому правительству, ни этому курсу. У депутатов не было команды, готовой сменить команду Гайдара, и у них не было реальной, а не пропагандисткой программы, которая бы принципиально отличалась от той, что реализовывало это правительство.

Правительство Гайдара выполняло не какую-то умозрительную, экзотическую и оригинальную программу, которую оно высосало из пальца в тиши академических кабинетов (как бы не пытались Хасбулатов и компания представить дело именно таким образом). Гайдар реализовывал очевидную и уже не раз опробованную другими странами во всём мире систему мер, которая в данной ситуации была попросту безальтернативной.