Другим фактором необходимости срочных реформ был растущий внешний долг России. Существенно облегчить продовольственные проблемы мог импорт, но валюты для него не было, а стало быть, нужно было брать на Западе новые кредиты и надеяться на гуманитарную продовольственную помощь Запада.

Разумеется, гуманитарная помощь, какой бы масштабной она не была, не могла одна прокормить огромную 145-миллионную страну. Поэтому Россия, взяв на себя, как мы уже писали, в качестве правопреемника СССР его внешний долг, вынуждена была брать ещё и новые кредиты. И каждый день отсрочки в освобождении цен заставлял брать всё новые и новые.

Это вынуждало Ельцина снова и снова обращаться к Западу с просьбой о гуманитарной помощи. А кредитов давали всё меньше и меньше. И условия этих кредитов были всё хуже и хуже. В том числе и потому, что Россия, взяв на себя долги СССР, сразу же стала выглядеть для кредиторов малопривлекательным, перегруженным долгами заёмщиком. Как и потому, что она всё не начинала рыночные реформы.

Визиты Ельцина в США и Европу с конца 1991 и начала 1992 года были связаны не только с просьбами об экономической помощи Запада, но и с поисками возможностей, как минимум, отсрочить выплаты этого, ещё советского, внешнего долга. Используя свой ореол победителя, защитника демократии и прав человека, угрожая в случае отказа восстановлением СССР и коммунистической власти (и, значит, возобновлением Холодной войны), он смог добиться отсрочек. Но главным его аргументом, равно как и главным условием Запада, было начало рыночных реформ и обязательство сотрудничать с Международным валютным фондом. Таким образом, никаких возможностей отложить реформы ещё на полгода попросту не было.

При этом нужно учитывать обстановку, в которой реформы начались. Россия, только что возникшая как самостоятельное государство на обломках СССР, унаследовала от последнего не только внешний долг, но и плановую экономику, абсолютно нерыночную советскую денежную систему, допотопную промышленность, дышащее на ладан сельское хозяйство, раздутый военно-промышленный комплекс.

Унаследовала «красных директоров» – тот слой «хозяйственников», который для самого Ельцина был практически родным, которому нужны были вовсе не реформы, а государственное финансирование, и который имел большое влияние в российском парламенте – в Верховном совете и на съездах народных депутатов.

Унаследовала отсутствие каких бы то ни было рыночных традиций, напрочь уничтоженных семьюдесятью годами советской власти. У России не было ни новой адекватной рынку налоговой системы, ни экономического арбитража, ни бирж. Не было акций, регистраторов, депозитариев, кадастров, информационных систем, деловых изданий, внебиржевых торгов, аукционных систем и вообще каких бы то ни было механизмов рыночного регулирования. Наконец, в России практически не было частных капиталов, а сравнительно недавно провозглашённое разнообразие форм собственности ещё не создало сколь-нибудь значимого слоя частных собственников.

Ещё важнее, что не было в принципе квалифицированных специалистов, которые могли бы эффективно работать в условиях рыночной экономики: не было финансистов, банкиров, маркетологов, менеджеров, квалифицированных чиновников, юристов и так далее. Даже сами реформаторы, включая Ельцина (и прежде всего его самого) были плоть от плоти прежней системы, и все они вольно или невольно были в плену прежних стереотипов и мифов.

Так, например, очень долго правительство избавлялось от инерционного патернализма по отношению к партнерам по СНГ. Судорожные попытки сохранить единое денежное обращение привели к тому, что эмиссия советских рублей осуществлялась пятнадцатью центрами, но главный инфляционный удар приняла на себя, конечно, Россия, как самая крупная экономика. Практически весь 1992 год и всю первую половину 1993 года Россия жила в условиях, когда она не контролировала денежную массу, поскольку центральные банки практически всех союзных республик (включая прибалтийские!) могли эмитировать столько рублей, сколько они хотели.

Лишь к началу 1993 года удалось договориться о каких-то правилах эмиссии. А собственную автономную денежную систему и собственный российский рубль Россия получила лишь в июле 1993 года. Полтора года ушло на то, чтобы понять: сохранить контроль над партнерами по СНГ через единую валюту не удастся. Но характерен сам факт стремления такой контроль иметь. Это очень выпукло иллюстрирует настроения тогдашних российских руководителей.

Характерно, что в российской историографии сложилось устойчивое мнение, что поначалу (по меньшей мере – до лета 1992 года) правительство Ельцина придерживалось жёсткой кредитно-денежной политики и стремилось сдержать рост денежной массы, а значит – инфляции.

Возможно, так оно и было, и финансовые власти во главе с Гайдаром старались сдержать аппетиты депутатов и стоявших за их спинами «красных директоров». Но все эти усилия в значительной степени сводились на нет тем обстоятельством, что любая из бывших республик СССР могла одним щелчком эмитировать сколько угодно безналичных денег, и все они тут же оказывались в денежном обращении всей рублевой зоны, а значит больше, чем наполовину – в России. А ведь далеко не все республики тогда стремились проводить аналогичную российской жёсткую денежную политику.

Помимо этого, ельцинский патернализм по отношению к остальным странам СНГ и стремление из нищей страны изобразить богатого Старшего Брата привели к тому, что более 50% экспортной нефти (главного валютного товара России) ещё около трёх лет экспортировалось в страны СНГ (для примера, сейчас это менее 10%). Причём по ценам значительно ниже мировых.

Коллеги Ельцина по СНГ банально клянчили у него нефть, изображая преданность и предсмертные экономические муки, а он, удовлетворившись их покорными позами, царственно направлял им за бесценок те потоки нефти, которые были позарез нужны самой России.

В его представлении таким образом он сохранял и укреплял «главенствующую роль России в постсоветском пространстве», но в реальности его ушлые коллеги, смеясь в кулак, продавали полученную от него нефть дальше за свои границы, но уже по совсем другим ценам…

Весь этот плохой спектакль разыгрывался потому, что правительство России ещё сохраняло разрешительный порядок и квотировало экспорт нефти и нефтепродуктов. Разумеется, вся эта система делала экспортный режим, мягко говоря, непрозрачным. В 1992–1994 годах разрешение на экспорт и экспортные квоты находились в ведении министерства внешнеэкономических связей (МВЭС). И получали их не только и не столько сами нефтяники, сколько многочисленные трейдеры и совсем далекие от отрасли структуры.

Усилиями, прежде всего, МВЭС возник особый институт «спец-экспортёров», продававших за рубеж самые разные ресурсы. Например, одним из крупнейших трейдеров была компания «Международное экономическое сотрудничество», созданная в 1990 году колхозом «Путь к коммунизму», сельскохозяйственным кооперативом «Феникс», финансово-хозяйственным управлением Московской патриархии, ГлавУпДК, ассоциацией «Мост» и так далее. Разумеется, все эти организации не имели ни малейшего отношения к добыче и переработке нефти.

В условиях отсутствия контроля за экспортными ценами и из-за серьезной разницы между внутренними и мировыми ценами на нефть, огромные прибыли спец-экспортёров попросту оставались на зарубежных офшорных счетах и лишали экономику России той самой валюты, которой ей так не хватало для так называемого «критического импорта» и инвестиций. Можно предположить, что у такого порядка экспорта нефти были очень влиятельные сторонники, и борьба за полную либерализацию экспорта (в том числе и нефти) была долгой и непростой и окончательно завершилась лишь к концу 1994 года.

Вот как тогдашний министр внешнеэкономических связей Пётр Авен описывает эту ситуацию: «…Нельзя было соглашаться на компромиссы и по основным, знаковым вопросам идеологии. Даже если некоторые из них и не имели серьёзных практических последствий. Например, на введение института спец-экспортёров. Соглашаясь на это решение, я исходил из очевидных соображений.

Первое. Президент и его окружение крайне недовольны “разбазариванием страны”, о том же кричат и левые депутаты. Ограничение списка экспортёров – кость, брошенная в эту сторону.

Второе. На введении спец-экспортёров настаивает аппарат собственного министерства. Чиновники хотят решать в данном случае, кому предоставлять право экспорта. (Как на самом деле становятся спец-экспортёрами, я, конечно, узнал, уже уйдя из правительства.)

Третье. Объём экспорта из России основных сырьевых товаров не слишком зависит от внешнеторгового режима. По нефти и газу действует простое физическое ограничение – пропускная способность портов и “трубы”. Хотя по остальным (нефтепродукты, металл) физические ограничения не столь жестки, отлаженность экспорта этих товаров и его эффективность (особенно в условиях 1992 года) гарантируют, что даже необходимость поделиться прибылью со спец-экспортёром не уменьшит объем экспорта. Иными словами, введение спец-экспортёров приведёт к перераспределению прибыли, но не повлияет на общую экспортную выручку. А это главное.

Фактически я обменивал своё сохранение в правительстве на идеологически важную, но практически не очень значимую уступку. Обменивал, безусловно, зря. Я всё равно ушел из правительства через три месяца, а спец-экспортёры остались. Реформаторы же лишний раз продемонстрировали готовность не просто стоять на месте, но и двигаться вспять…»

Оставим на совести Авена оценку масштабов этого компромисса. Заметим только, что логику утверждения, что процедура перераспределения капитала между субъектами рынка не имеет для государства особого значения, если общий итог так или иначе будет тот же, он почему-то не распространяет в своих оценках на приватизацию и гневно громит, например, промахи в организации залоговых аукционов.

Хотя это были всё-таки публичные аукционы, они были открыты для прессы, и все ошибки и промахи в их организации были на виду, в отличии, например, от келейного наделения некоего автодилера из Балашихи (пресловутый «Балкар-трейдинг») правом продать за рубеж 25 миллионов тонн нефти. А масштабы такого перераспределения прибыли в случае со спец-экспортёрами даже превосходят масштабы приватизационных сделок. И уж во всяком случае сравнимы с ними.

Но в целом Авен прав: в старую чиновничью систему, которая досталась им в наследство, очень тяжело было интегрировать идею конкурсного и публичного распределения государственных привилегий или активов. И уж тем более старый аппарат решительно противился любым предложениям о тотальном отказе от самого права наделять кого-то каким-то ресурсом и передаче этого всего на волю рынка. В представлении чиновника этот отказ неотвратимо вёл к хаосу и катастрофе.

Даже сам Ельцин, одной рукой подписывая указы о всевозможных конкурсных процедурах, прозрачности и сокращении сфер государственного регулирования и государственных функций, другой сыпал на голову чиновников всех ведомств бесконечные поручения о том, чтобы наделить того или иного просителя деньгами, правами или активами. (Как говориться на казённом языке – «в порядке исключения»). В его представлении распределение активов и полномочий и есть главная задача чиновника. И чем выше он стоит, тем большим количеством активов и полномочий он может наделить просителя.

А если ты ничего не распределяешь, то грош тебе цена как чиновнику. Потому что тогда у твоего кабинета не стоит очередь из просителей, а значит у тебя нет ресурса для вербовки сторонников. И только спустя много лет уже Путин понял, что ничего этого не нужно. Что достаточно иметь в распоряжении право назначать людей на должности, прежде всего – силовые, а остальное само собой приложится и очередь уже готовых на всё сторонников вытянется от твоего кабинета до Владивостока…

В таких условиях сложно было ожидать моментального, по мановению руки, создания работающего и процветающего рыночного хозяйства, благополучного и инициативного общества, богатого и уверенного в завтрашнем дне. Напротив, должно было стать хуже, что и обещал Ельцин на V Съезде народных депутатов в октябре 1991 года, на съезде, наделившем его чрезвычайными полномочиями именно для проведения экономических реформ.

Однако реформы начались, и очевидно, что никто другой, кроме Ельцина с его авторитетом, не смог бы начать весьма непопулярные преобразования, ни у кого в России не было таких народной любви и харизмы, которые можно было, по выражению Гайдара, конвертировать в реформы.

Ельцин эту ответственность принял, лично возглавив сформированное в ноябре 1991 года правительство реформаторов. правительство вполне самоубийственное в отношении его популярности.

Был ли сам Ельцин убеждённым рыночником, не столь уж важно. Другого пути у него просто не оставалось: и в противостоянии набирающим новую силу коммунистам и всем другим его оппонентам, и в поддержании актуальной и необходимой (во всяком случае – пока) дружбы с Западом.

Конечно, «красные директора», хозяйственники, были ему намного ближе и понятнее молодых интеллектуалов-реформаторов, но Ельцин в своей борьбе за власть оказался именно на рыночной стороне баррикады, и всё, что ему оставалось – это продолжать высоко держать знамя. На котором были написаны слова «рыночные реформы».

Первое правительство реформ во главе с самим Ельциным и под руководством Геннадия Бурбулиса просуществовало до апреля 1992 года и провело самые сложные и кризисные преобразования. В апреле Бурбулиса сменил Гайдар, ведавший до этого только экономическим блоком. В июне, накануне нового визита в США, Ельцин отказался от формального своего премьерства, и Гайдар поднялся до поста исполняющего премьерские обязанности. Но к этому времени правительство не было уже однородной командой реформаторов, как не была уже целостной и проводимая им политика.

Получая чрезвычайные полномочия на V Съезде народных депутатов, Ельцин огласил и программу реформ: предполагалась решительная либерализация цен, товарная интервенция, приватизация и конвертация рубля. Уже к осени всё это, как предполагалось, должно было насытить рынок товарами, создать слой собственников и, в целом, должна была произойти «стабилизация экономики, постепенное улучшение жизни людей». Впрочем, как мы уже писали, срок этот был весьма условным и определённым скорее политически, чем экономически: назвать более протяжённый кризисный период было бы опасно.