Так происходило, например, разграбление воинских складов с оружием, старт которому Дудаев дал осенью 1991 года. Прибывший в мае 1992 года в Чечню новый министр обороны России Павел Грачёв подписал с Дудаевым соглашение о разделе всего военного имущества в пропорции 50 на 50.

Часто Грачёву ставят это соглашение в упрёк. Это вряд ли справедливо, поскольку фактически Грачёв этим соглашением просто зафиксировал сложившееся к тому моменту положение дел: половина складов уже была разграблена. И заслуга Грачёва состоит в том, что ему удалось договориться и вывезти в Россию хотя бы остававшуюся половину. К тому же, в рамках этого соглашения Дудаев позволил всем военнослужащим и членам их семей беспрепятственно покинуть Чечню.

Заблуждением также является утверждение, что Дудаев стремился построить светское государство. Это не так. Уже с осени 1991 года, а именно – с момента подписания Ельциным указа о чрезвычайном положении, Исполком ОКЧН призвал все мусульманские народы Кавказа к газавату против России, а сам Дудаев обратился ко всем мусульманским народам с призывом превратить Москву «в зону бедствия» «во имя нашей общей свободы от куфра (нечисти)» и объявил всеобщую мобилизацию.

На всякий случай президент и парламент Чечни распространили завещание (ни много ни мало), в котором призвали народы Кавказа «не складывать знамя борьбы за свободу», «перенести страх и муки в логово зла и насилия над народами, в Москву». То есть ни о каком светском и мирном характере дудаевской Ичкерии речи не шло уже тогда, и религиозный характер противостояния педалировался Дудаевым практически с самого начала.

Каково было отношение Ельцина к Дудаеву? Галина Старовойтова в своих мемуарах писала, что Ельцин был знаком с Дудаевым с января 1991 года. По её словам, он познакомился с ним в Таллине, куда приехал вместе с Бурбулисом на встречу с руководством прибалтийских республик. Будто бы в последний момент Ельцин из соображений безопасности решил не лететь в Москву, а ехать в Ленинград на машине. И командующий дислоцированной в Эстонии дивизией дальней авиации генерал-майор Джохар Дудаев выделил ему для этого свой служебный автомобиль.

Сергей Филатов (глава президентской администрации с января 1993 по январь 1996 года), возглавлявший в январе 1991 секретариат Верховного совета РСФСР, а в ноябре ставший первым заместителем Хасбулатова, тоже утверждает, что и Ельцин и Бурбулис были знакомы с Дудаевым и даже благословляли его на то, чтобы он возглавил ОКЧН.

Бурбулис это категорически отрицает и справедливо замечает, что Старовойтовой в Таллине с ними не было и, скорее всего, все эти истории рассказал ей сам Дудаев во время многочисленных телефонных переговоров, которые она, начиная с конца 1991 года, вела с ним, пытаясь организовать его встречу с Ельциным.

Старовойтова, будучи по профессии этнографом, попала под очарование брутальной горской романтики, а Дудаев коварно эксплуатировал доброе женское сердце Галины Васильевны. Он вообще производил неотразимое впечатление на женщин. Достаточно послушать восторженные рассказы Валерии Ильиничны Новодворской о нём, чтобы понять масштабы его мужского обаяния.

Филатов также пишет, что все попытки прямой встречи торпедировал Хасбулатов. Он хотел с чеченской проблемой разобраться сам и очень ревниво относился к тому, что Ельцин пытался решить этот вопрос через его голову. Бурбулис говорит примерно то же самое. Кроме того, он грешит и на силовиков, которые, по его утверждению, тоже всячески противились прямым переговорам Ельцина и Дудаева.

Доподлинно известно лишь то, что Дудаев много раз, и до декабря 1994 года и после, в частном порядке и публично предлагал такую встречу, настаивал на ней и, можно даже сказать, уговаривал Ельцина встретиться. И такая встреча, действительно, много раз готовилась, назначались место и дата, готовились проекты документов, но всякий раз находились какие-то предпочитавшие оставаться в тени силы, которые эту встречу неизменно срывали.

Никто из публичных персон того времени в своих воспоминаниях и интервью не говорит: да, это я выступил против встречи. Да, это я сорвал её. Да, это я уговорил Ельцина не встречаться с Дудаевым. Все, напротив, говорят, что лично они были за, но какие-то неведомые «они» что-то такое шептали Ельцину на ухо, и он всякий раз уже почти подготовленную встречу отменял…

На наш взгляд, всё это бессмысленное гадание на кофейной гуще. Скорее всего, правы те, кто говорит, что Дудаев был лишь спикером воли целой группы людей (Зелимхан Яндарбиев, Мовлади Удугов, Шамиль Басаев и другие), которые представляли собой радикальное националистическое крыло ОКЧН.

Эти люди не без оснований считали, что исторически от союза с Россией чеченский народ ничего не выиграл. Сначала царское правительство проводило политику открытого геноцида. Потом советская власть фактически высосала из чеченской земли всю нефть, не потратив на Чечню и десятой доли тех денег, которые она выручила от её продажи.

Хорошо известно, что в Чечено-Ингушской АССР была самая высокая в Советском Союзе безработица, и люди постарше помнят, что в 70–80-е годы по стране постоянно кочевали из деревни в деревню бригады чеченских и ингушских шабашников-строителей в поисках заработков.

А самым страшным стала сталинская депортация, в которой погибло от голода и болезней не менее 30% чеченцев. И потом, вплоть до конца СССР, чеченцы (как и остальные депортированные народы) ходили с клеймом врагов народа и были серьёзно ущемлены в образовательных и карьерных возможностях.

Наверное, сам Дудаев, как всякий нормальный советский генерал (кстати, чтобы поступить в военное училище в 1962 году, он вынужден был назваться осетином) понимал, к какой катастрофе приведёт эскалация конфликта, и не хотел совсем рвать с Россией. И поэтому стремился лично договориться с Ельциным о какой-то схеме, удовлетворявшей амбиции обеих сторон. Но вряд ли он смог бы убедить своих коллег-националистов согласиться на такую схему.

Эти люди мыслили другими категориями, их сознание было устроено скорее мифологически, чем прагматично. Один из идеологов этого движения, вице-президент Ичкерии Зелимхан Яндарбиев (который, что характерно, был писатель и поэт), прямо говорил, что война с Россией им нужна, чтобы сломать тейповую структуру и в горниле войны выплавить единый чеченский народ.

Таким образом, любая договорённость о даже самой формальной интеграции Чечни в Россию была бы торпедирована этими людьми. А они представляли собой влиятельную, прежде всего – в военном отношении, силу. Они всё для себя уже решили и готовы были идти до конца.

Нам представляется, что в тот момент не было шансов договориться с Чечнёй о каком-то варианте интеграции, как это удалось, например, с Татарстаном. Было лишь два варианта: Чечню отпускать вовсе или воевать. В конечном итоге, как мы знаем, Ельцин выбрал войну. Бог ему судья. Скажем только, что на наш взгляд, это решение не было безальтернативным.

Вопреки гуляющим теперь пропагандистским штампам, предоставление полной независимости Чечне не стало бы концом Российской Федерации, и эффекта домино не случилось бы. Мы уже писали о том, что центробежные стремления российских регионов были сильно преувеличены задним числом уже путинскими мифотворцами.

И даже если бы вслед за Чечнёй попросилась бы на выход ещё пара северокавказских республик, то кто бы сегодня о них пожалел? Хотя и этот вариант представляется маловероятным: уж слишком плохой рекламой сепаратизму была дудаевская Чечня с безработицей в 70%, полной нищетой и бесправием подавляющего большинства простых чеченцев, с царившем в ней беззаконием, всевластием вооружённых банд и прочими прелестями этого кавказского Сомали.

В течении 1992 года чеченская тема постепенно сошла с первых полос российских газет. В Москве начали свыкаться с тем, что где-то там, на Кавказе, существовала эта нерешённая проблема, этакая «Чеченская Сечь», с которой «выдачи нет», но, поскольку решения не было видно, а больших забот она не доставляла, то всё и было оставлено так, как есть…

Осенью 1992 года Кавказ опять напомнил о себе резким обострением застарелого осетино-ингушского конфликта, который вылился в кровавые столкновения. Более 30 тысяч ингушей, включая стариков, женщин и детей, проживавших в Пригородном районе Осетии, были изгнаны осетинами из своих домов и вынуждены были в снег и метель через горы бежать в Ингушетию. Разумеется, осетины утверждали, что ингуши «первые начали», и их изгнание из собственных домов было лишь справедливым возмездием. Но как всё было в реальности, никто не знает и уже не узнает никогда…

2 ноября Ельцин подписал указ о введении на территории Осетии и Ингушетии чрезвычайного положения. Ещё ранее в регион прибыли вице-премьер Георгий Хижа и министр по чрезвычайным ситуациям Сергей Шойгу. Позже к ним присоединились все силовики: министр обороны Грачёв, министр внутренних дел Ерин и уже упомянутый министр госбезопасности Баранников. 4-5 ноября сначала части ВДВ, а потом и внутренних войск вошли в Осетию.

Затяжка с вводом войск привела к новым боям между осетинами и ингушами и стоила нескольких сотен новых трупов, прежде всего – ингушей, у которых было меньше оружия. Нужно заметить, что федеральная власть заметно подыгрывала в этом конфликте осетинам, их ополчению даже раздали оружие (в отличие от ингушей). Кроме того, федералы-пограничники «не заметили», как на помощь осетинским формированиям во Владикавказе прибыли вооружённые (тоже осетинские) части с юга, из Грузии, точнее – из Южной Осетии.

10 ноября федеральные войска из Осетии вошли в Ингушетию и дошли до Сунженского района, то есть до границы с дудаевской Ичкерией. В тот же день для переговоров с руководством Осетии и Ингушетии во Владикавказ прибыли исполняющий обязанности премьера Егор Гайдар и Сергей Шахрай, которого уже 11 ноября Ельцин назначил главой временной администрации на территориях Северо-Осетинской и Ингушский республик (и одновременно – вице-премьером правительства).

Довольно быстро удалось взять ситуацию под контроль и остановить боевые действия. Однако в результате конфликта погибло не менее тысячи человек, в том числе и несколько десятков российских военнослужащих, а проблема ингушских беженцев из Пригородного района Осетии не решена и по сей день.

Окрыленные своим сравнительно быстрым миротворческим успехом военные тут же предложили Гайдару продолжить движение войск дальше, в Чечню, и «заодно» навести порядок и там. Дудаев же, почувствовав угрозу, объявил всеобщую мобилизацию и выдвинул свои отряды на чечено-ингушскую границу.

Гайдар, понимая, что дальнейшее движение войск чревато большим кровопролитием и не испытывая иллюзий относительно возможностей имевшейся войсковой группировки, отказался от этой идеи.

Впоследствии он говорил, что его пугала идея идти на Чечню, имея в тылу возмущённую Ингушетию: он понимал, что, во-первых, ингуши были совсем не в восторге от результатов навязанного им умиротворения (которым так довольны были силовики), поскольку оно было очевидно в пользу осетин, а во-вторых, ингуши, по понятным причинам, не остались бы в стороне, начнись в Чечне тяжёлые бои, и, если не активно, то пассивно выступили бы на стороне своих вайнахских братьев. Ведь даже только из-за саботажа на коммуникациях можно было легко оказаться в банальном окружении.

Однако из кремлевского кабинета эти детали Ельцину не были видны. Для него введённое им на Кавказе осенью 1992 года чрезвычайное положение выгодно отличалось от чрезвычайного положения, введённого примерно там же год назад: теперь войска худо-бедно слушались, были вооружены и достигли желаемого результата – прекращения боевых действий. И, что самое главное, после такого «умиротворения» обе противоборствовавшие стороны не оспаривали главенства Москвы и своей принадлежности к Российской Федерации.

Часть 2

Даже всего, что мы уже описали, достаточно, чтобы охарактеризовать 1992 год как чрезвычайно напряженный и трудный для Ельцина. Но правда состоит в том, что это был лишь фон, на котором разворачивались главные события этого года: экономические реформы и борьба за них между Ельциным и правительством, с одной стороны, и Верховным советом – с другой.

Видимо, эти реформы остались одним из самых противоречивых моментов ельцинского правления, поскольку никакой сколь-нибудь единой их оценки не существует до сих пор. Разброс мнений начинается от полного и категорического осуждения циничного ограбления народа и создания коррумпированной и криминальной экономики до, напротив, апологетического прославления последовательного и продуманного экономического спасения и построения здоровой и работающей рыночной хозяйственной системы.

Но так или иначе, ситуация к началу 1992 года действительно требовала срочных мер. Фактический автор реформ, Егор Гайдар, писал, что речь шла уже о простом жизнеобеспечении жителей России. Товаров, которые можно было бы купить, практически не оставалось, включая и продукты питания: базовые продукты распределялись по карточкам, что никак не спасало от огромных очередей, а чёрный рынок оставался нелегальным и, несмотря на огромные цены на нём, не мог закрыть собой всеобщего дефицита.

Выходом могли быть только давно провозглашённые спасительными рыночные преобразования, но их ждали со страхом: в прессе легионы новоявленных экспертов по рыночной экономике (откуда они взялись в таком количестве в стране, где рыночной экономики не было 70 лет?) рисовали апокалиптические картины ещё большего обнищания от неконтролируемого взлёта цен, вплоть до ужасов массового голода.

Но откладывать реформы было нельзя. Егор Гайдар писал: «В октябре 1991 года мы предполагали, что можно отложить либерализацию цен до середины 1992 года, а к тому времени создать рычаги контроля над денежным обращением в России. Через несколько дней после начала работы в правительстве, ознакомившись с картиной продовольственного снабжения крупных российских городов, был вынужден признать, что отсрочка либерализации до июля 1992 года невозможна».