В тот же день министерства СССР были переподчинены Совету министров РСФСР. Союзный же Совет министров Горбачёв вынужден был распустить. Союзного правительства больше не существовало.

Через четыре дня, 28 августа, Ельцин объявил о российском контроле над Государственным банком СССР и Внешэкономбанком СССР.

В отношении законодательных органов СССР действовать было несколько сложнее, так как речь шла об избранных народных депутатах. 26 августа на заседании Верховного совета СССР Горбачёв в очередной раз благодарил Ельцина за спасение и каялся в том, что не заметил в своём окружении заговорщиков. При этом он настаивал на продолжении ново-огарёвских переговоров и призвал созвать съезд народных депутатов СССР.

Но уже 29 августа в «Российской газете» было опубликовано выступление Ельцина: «Я считаю, что Верховный Совет СССР — соучастник путча… На чрезвычайном Съезде народных депутатов СССР, который откроется 2 сентября, скажу, что нынешний состав ВС СССР надо распустить. Заслуживает роспуска и сам Съезд, этот орган не нужен…».

Этот съезд действительно состоялся со 2 по 5 сентября и фактически ликвидировал государственную власть СССР: действие конституции СССР было приостановлено, Верховный совет упразднён, а вместо союзного правительства был создан временный и аморфный «межреспубликанский экономический комитет».

Президент СССР оказался таким образом президентом без парламента, правительства, государственного банка и политической полиции.

И без партии: 24 августа под давлением Попова и его заместителя Юрия Лужкова Горбачёв отказался от должности генерального секретаря ЦК КПСС, а самой (пока ещё не запрещённой, но уже не существовавшей в реальности) партии предложил самораспуститься. А на следующий день Ельцин особым решением передал всё имущество КПСС российской казне.

Ельцинская антикоммунистическая революция, вызванная к жизни августовским путчем, таким образом де-факто уничтожала СССР задолго до Беловежского соглашения. Хотя в сентябре Ельцин и заявил, что «Россия никогда не выступит инициатором развала Союза», именно этим развалом он и занимался.

Видимо, технические вопросы этого развала в отношении Прибалтики он обсуждал во время своего неожиданного визита в Ригу 29 августа. А до этого, 24 августа Ельцин признал независимость Латвии.

5 сентября, в день закрытия съезда народных депутатов СССР (фактически ликвидировавшем этот Союз), Ельцин и Горбачёв вместе отвечали на вопросы американцев в ходе специально организованного телемоста, причём вопросы не были известны заранее.

Главным образом оба президента демонстрировали своё полное согласие: «Были моменты, когда Михаил Сергеевич Горбачёв считал, что я политический труп. И я порою считал, что он не может больше быть Президентом страны. Но после путча Президент Горбачёв сильно изменился. Сейчас мы дружно ведем общую тяжелую работу», – говорил Ельцин. Горбачёв подтверждал: «Последние события открывают возможности для того, чтобы это сотрудничество было надёжным и прочным».

Но постепенно становилось понятно, что вместо доброго согласия двух президентов имеет место победа одного над другим. Говоря о всё ещё планировавшемся ССГ, Горбачёв уверял, что этот Союз останется экономически единым, Ельцин сразу поправлял его: только на уровне общих вопросов, реальная экономическая жизнь будет происходить отдельно – в республиках. Горбачёв высказался о сохранившемся потенциале социализма, но вынужден был вместе с Ельциным признать провал советской коммунистической системы. Утверждение Ельцина о переносе ядерного оружия СССР в Россию Горбачёв никак не прокомментировал. Президент СССР даже признал, что его уход с политической сцены – вполне возможная перспектива. Оба при этом настаивали на необходимости американской продовольственной помощи.

То есть Горбачёв полностью капитулировал: «Огромную роль сыграла борьба, организованная против путчистов Борисом Николаевичем Ельциным. Он занял мужественную позицию, действовал решительно, беря на себя всю ответственность. В тех чрезвычайных обстоятельствах это было оправдано и, вернувшись в Москву, я подтвердил принятые им в дни путча указы. Считаю, что в той обстановке россияне действовали, исходя из высших интересов. То, что они делали, было продиктовано ситуацией. Без этой твёрдой позиции события могли бы приобрести более драматический характер».

История не знает сослагательного наклонения, и во что вылился бы весь этот опереточный путч (вошедший в историю под названием «ГКЧП») без противостояния ему со стороны Ельцина – неизвестно. Но то, что результатом этого противостояния стал «парад суверенитетов» – это факт. Август 1991 года стронул такие тектонические слои социального и политического устройства СССР, что эхо тех событий слышно до сих пор.

Мы уже писали, что Ельцин, исподволь разыгрывая сепаратистскую карту, играл с огнём: ведь это оружие было обоюдоострым. И ослабляя СССР, он тем самым давал аргументы в руки своим собственным российским национальным автономиям: ведь фактически внутреннее устройство РСФСР повторяло СССР, поскольку и Россия, и Советский Союз были конгломератами очень разных (и по уровню развития, и по национальному составу) регионов.

Не нужно быть пророком, чтобы предположить, что рано или поздно вся эта конструкция должна была приобрести какую-то взрывоопасную динамику. Так оно и случилось: на следующий день после окончания съезда народных депутатов СССР, 6 сентября, в столице Чечено-Ингушетии Грозном произошёл переворот: глава республики Доку Завгаев был обвинён в пособничестве ГКЧП и свергнут генерал-майором авиации Джохаром Дудаевым. Верховный Совет Чечено-Ингушской АССР был разогнан и власть в республике перешла к Чеченскому общенациональному конгрессу.

Характерно, что тогда все считали Дудаева и его сторонников людьми, которые поддерживают Ельцина. Например, посвящённая этим событиям статья в «Коммерсанте» от 6 сентября 1991 г. так и называлась: «Чечено-Ингушетия: кунаки Ельцина взяли власть». И Ельцину было бы вполне логично поддержать тех, кто сверг сторонников ГКЧП. Но у Ельцина был свой «эксперт по чеченскому вопросу»: Руслан Хасбулатов. Ему он и доверился в выборе, чью сторону занять в этом конфликте.

Но сам Ельцин неожиданно исчез… «Звёздный час» отнял у вождя революции слишком много сил, и поэтому сразу после последнего съезда народных депутатов СССР Ельцин удалился: сначала на дачу, а затем – в Сочи. Официально он отдыхал и лечил очередной сердечный приступ, но уже все знали: Ельцин празднует победу в компании своего охранника Александра Коржакова.

Но и без Ельцина антикоммунистическая революция шла своим ходом: продолжалась ликвидация КГБ, был распущен ВЛКСМ (комсомол), началась (и три года продолжалась) волна переименований городов, улиц и площадей, которым возвращали старые досоветские названия. В частности, в сентябре Ленинград вновь стал Санкт-Петербургом, а родной для Ельцина Свердловск – Екатеринбургом.

Но решать нужно было и намного более сложные вопросы. Оставшийся замещать Ельцина во время его отсутствия государственный секретарь РСФСР (должность, специально для него учреждённая в июле) Геннадий Бурбулис собрал в Архангельском несколько групп для разработки проектов экономических реформ (группы Явлинского, Сабурова и Гайдара). Им был выбран проект «15-ой дачи» – проект команды экономистов-рыночников Егора Гайдара, с которым Бурбулис познакомился как раз 20 августа в Белом доме.

Ельцинское поклонение Бахусу продолжалось не больше пары недель. Это его раблезианское веселье закончилось 24 сентября, когда в Сочи прилетел Бурбулис и поставил Ельцина перед фактом: в стране тяжелейший экономический кризис в сочетании с развалом государственных институтов, и необходимо срочно принимать тяжёлые стратегические решения.

Во-первых, нужно было новое работоспособное правительство России, которое начало бы уже перезревшие экономические реформы. А во-вторых, требовалось какое-то внятное решение вопроса о существовании Союза и союзных структур управления (хоть в традиционном, хоть в «ново-огаревском» понимании).

Нужно отдать должное Ельцину: он хоть и выглядел помятым и уставшим после такого «отдыха», но пересилил себя и включился в работу. Бурбулис потом вспоминал, что Ельцин вскоре после возвращения снова стал собранным и сосредоточенным. Его вопросы относительно предложений команды Гайдара были вполне конкретными и содержательными.

Уже 26 сентября в Сочи президент подписал указ об отставке премьера Силаева. Исполнять премьерские обязанности он поручил Олегу Лобову – до момента формирования нового правительства. Но особенно активно Ельцин включился в работу после своего возвращения из Сочи в Москву 10 октября.

Было абсолютно ясно, что предстоявшие экономические реформы станут крайне болезненными и неизбежно приведут к падению популярности того, кто эти реформы инициирует. Поэтому Ельцин стремился всячески уклониться от того, чтобы сыграть именно эту роль. Трудно упрекать его: как всякий электоральный политик, он не хотел тратить свой рейтинг на непопулярные меры.

Существует даже версия, что он специально взял сентябрьскую паузу, чтобы дать возможность Горбачёву перехватить инициативу и нажать-таки спусковой крючок реформ. Поэтому он не мешал, например, Силаеву и Явлинскому перейти в горбачевский Межреспубликанский экономический комитет, в надежде, что они всё-таки как-то подвигнут своего нового начальника хотя бы на какие-то действия.

Для Горбачёва это был, пожалуй, последний шанс, пусть и такой ценой, но зацепиться за утекавшую из рук власть. Но Горбачёв остался верен себе и ельцинского паса не принял. Он так и остался, как Моисей, на пороге той страны, в которую он вёл свой народ, и не переступил границы, отделявшей прошлое от будущего.

После этого Ельцин окончательно понял, что отступать некуда и дальнейшее промедление чревато полной катастрофой. «В конце 1991 года суверенитет России сформировался на фоне острого дефицита продовольствия. Зерна могло хватить лишь до начала февраля 1992 года, причём – при максимально жёстком режиме его использования», – вспоминал Егор Гайдар

И тогда Ельцин начал действовать. Новое правительство России формировалось довольно трудно и долго, несмотря на срочность. На пост главы этого нового правительства прочили многих: самого Лобова и самого Бурбулиса, хозяйственника Юрия Скокова, академика Юрия Рыжова, Михаила Полторанина, Григория Явлинского, Руслана Хасбулатова и даже офтальмолога Святослава Фёдорова. Но то, что оно должно стать правительством реформ, всем было совершенно ясно.

Преимущества гайдаровского проекта реформ, по свидетельству Бурбулиса, заключались в отказе от рассмотрения возможностей общего союзного их пространства: «России необходимо воздержаться от заключения экономического союза с другими республиками […] Россия должна проводить реформы самостоятельно, не тратя время на согласование с другими республиками». При этом сам проект был вполне шоковым – он предусматривал либерализацию цен уже в начале следующего года, а это могло привести (и привело) к серьёзным потерям доселе огромной популярности президента России.

В начале октября Бурбулис познакомил Ельцина и с самим Гайдаром. «На его [Ельцина] окончательное решение в пользу команды Гайдара повлияли профессиональная ясность, человеческая волевая определенность и убедительная прагматичность позиции Егора Тимуровича», – вспоминал Бурбулис.

Сам Гайдар говорил вот что: «Ещё осенью 1991 года мы обсуждали ключевой вопрос: позволят или не позволят нам провести настолько кардинальные и болезненные реформы? Ведь наша команда была, по существу, «технической» – нас никто не выбирал, а значит, в любой момент могли уволить. Политиком, на котором всё держалось, был Ельцин […] Нам предстояло убедить Бориса Николаевича конвертировать свою популярность в проведение жесточайших мер, необходимых для предотвращения катастрофы в России. И мы его убедили».

Собственно, только Ельцин-победитель и мог всё это сделать, не встречая практически никакого сопротивления – его авторитет и популярность достигли высшей своей точки. И Ельцин оказался достойным того пьедестала, на который его подняла революция.

Выступая на вновь собранном V съезде народных депутатов РСФСР 28 октября, Ельцин огласил программу шоковых реформ: «Обращаюсь к вам с решимостью безоговорочно встать на путь глубоких реформ и за поддержкой в этой решимости ко всем слоям населения». При этом от разовой либерализации цен «хуже будет всем примерно полгода. Затем — снижение цен, наполнение потребительского рынка товарами, а к осени 1992 года – стабилизация экономики, постепенное улучшение жизни людей.»

Харизма и решительность Ельцина снова принесли ему безоговорочную победу – съезд проголосовал (876 против 16) за предоставление президенту России чрезвычайных полномочий на тринадцать месяцев.

И 6 ноября правительство реформ было сформировано. Пользуясь предоставленными ему чрезвычайными полномочиями, Ельцин перестал искать достойную кандидатуру премьера и сам возглавил правительство. Его первым вице-премьером стал Бурбулис, который фактически и руководил работой правительства. И, наконец, в правительство вошли члены команды Егора Гайдара во главе с ним самим: Анатолий Чубайс, Александр Шохин, Петр Авен, Владимир Машиц, Владимир Лопухин и другие.

Заметим, что новое правительство включало в себя и министерские посты, свойственные совершенно независимым государствам, а отнюдь не автономиям в составе федерации – министра иностранных дел и (с марта) министра обороны. Союз фактически умер, но нуждался в похоронах.

В тот же, кстати, день были окончательно ликвидированы КПСС и КП РСФСР.

До своих сочинских каникул Борис Ельцин несколько раз подчёркивал, что реформированный Союз следовало сохранить. Вместе с Горбачёвым он продолжал участвовать в разработке планов будущего Союза Суверенных Государств. Впрочем, эти планы носили уже только конфедеративный характер: реальные властные структуры союзного центра после августовского путча были фактически уничтожены.