Геннадий Бурбулис вспоминал: «Мы сидим в кабинете у Бориса Николаевича, вдруг заходит Коржаков и объявляет, что танкисты вышли из танков и разговаривают с прохожими. Они не понимают, куда их послали и зачем. У Ельцина моментально возникала идея лично пообщаться с танкистами. Я возражал. С балкона мы посмотрели, что же там происходит. Он утвердился в том, что пойти туда надо. Я до последнего был против. И уже через полчаса по всему миру полетели кадры: Ельцин и все мы на танке, он зачитывает свое обращение к российскому народу. На танке, который приехал его блокировать и физически изолировать!».

Теперь уже всем стало очевидно, что происходит именно революция. Ельцин обращался не только к толпе у Белого дома, его аудиторией была вся Россия. Но и толпа теперь точно знала, кого и зачем она защищает. «Как никто другой, Ельцин умел сливаться с толпой, умел просчитывать её своей звериной интуицией и потом заставлял входить в резонанс с собой», – утверждал Бурбулис.

Ельцин провозгласил, что, как президент России, он объявляет все решения ГКЧП недействительными на территории РСФСР. Ельцин призвал к всенародному сопротивлению путчистам, в том числе – к всеобщей забастовке.

А уже ближе к вечеру Ельцин начал подписывать и оглашать указы. В одном из них (№61) он переподчинял все структуры исполнительной власти СССР, включая и силовые, себе. Революционный вопрос о власти начал решаться. Всё, что будет происходить с властью после подавления путча, даже и после возвращения Горбачёва, будет той лавиной уже явного административного распада СССР, которую, сами того не желая, стронули с места незадачливые путчисты. Союзная власть будет неудержимо перетекать в руки президента России, вплоть до полной ликвидации самого Союза.

Малейшее же сравнение властного, смелого, решительного и харизматичного Ельцина («…если бы не властный характер Ельцина, то не было бы известного фото на танке, на фоне Белого дома», – оценивал Бурбулис) с членами ГКЧП не оставляло сомнений, кто из них более достоин власти. Путчисты выглядели настолько жалкими карликами на фоне этого рыкающего льва, что казались статистами на бенефисе Ельцина, будто специально приглашенными, чтобы лучше был виден масштаб главного героя.

Вечером состоялась знаменитая пресс-конференция Янаева и других путчистов (кроме Павлова, который, по одним сведениям, предусмотрительно ушел в запой, а по другим – не менее предусмотрительно слёг с сердечным приступом). Простым глазом было видно, что, несмотря на резкие заявления, члены ГКЧП нервничают до степени паники: дрожавшие в кадре руки Янаева явно это демонстрировали.

Бессилие ГКЧП стало ещё очевиднее, когда в вечернем выпуске официозной программы «Время» совершенно неожиданно появился сюжет Сергея Медведева об обстановке у Белого дома и об указах Ельцина. А на следующий день в дневном эфире прошёл несанкционированный материал о Белом доме Татьяны Соповой.

Но имиджевые потери ГКЧП были мелочью в сравнении с силовыми. Поздно вечером десять танков, подняв над башнями триколоры, присоединились к защитникам Белого дома. Попытка блокировать центр сопротивления военной техникой привела только к тому, что, постояв напротив баррикад до утра, техника эта была уведена. Армейские командиры требовали письменных приказов и не получали их, танкисты и десантники, не представляя, что им следовало делать, подкреплялись чаем из термосов защитников Белого дома. Объявленный комендантский час совершенно игнорировался всеми.

В целом, к 20 августа стало обнаруживаться, что переворот буксует. Разрабатывавшиеся Крючковым и Язовым планы штурма наталкивались на нерешительность исполнителей. Перспективы прямого президентского правления Янаева в Прибалтике, Молдавии и Грузии перечёркивались тем, что и в Москве никакого правления Янаева не наблюдалось. Переговоры, в которые вступили Руцкой, Хасбулатов и Силаев с председателем Верховного совета СССР Лукьяновым, не были собственно переговорами – это было требование к ГКЧП капитулировать и вернуть в Москву Горбачёва.

А возле Белого дома 20 августа собралась уже грандиозная толпа – десятки тысяч людей (а по некоторым подсчётам – до двухсот тысяч). На балконе Белого дома был вывешен огромный триколор. Выступавшие на непрерывном митинге прямо называли путчистов государственными преступниками.

Штурм всё ещё планировался (он должен был занять не больше часа, жертв среди защитников должно было оказаться до тысячи человек). Однако ни Крючков, ни Язов, ни командовавший введёнными в Москву войсками генерал-полковник Ачалов и никто другой так и не решились отдать письменный приказ.

Павел Грачёв, в то время командующий ВДВ, рассказывал, что, получив устный приказ штурмовать Белый дом, он потребовал письменного. Ему обещали его с минуты на минуту. Так прошло полдня. А к ночи он уже не мог ни до кого из своих начальников дозвониться: адъютанты сказали, что все они перепились и спят…

Ельцин же, напротив, был бодр, активен и использовал любую возможность предотвратить штурм. Народные депутаты России и вообще известные и уважаемые люди (а их собралось в Белом доме множество – от Шеварднадзе до Ростроповича) выходили к войскам и беседовали с солдатами. Тогда же, в числе прочих, в Белый дом пришёл и Егор Гайдар. И там его познакомили с Геннадием Бурбулисом, что приобретёт в последствии важное значение…

К вечеру Ельцин обнародовал новый указ (№64): отныне он становился верховным главнокомандующим вооружёнными силами СССР на территории РСФСР, а взявший на себя заботу об организации хоть какой-то обороны Белого дома генерал-полковник Константин Кобец назначался министром обороны России, хотя до этого момента никакого своего военного министерства в РСФСР, разумеется, не было. Первым же (конечно, декларативным) приказом Кобец велел всем войскам в Москве вернуться в казармы.

Ночью путчисты всё же привели войска в движение и начали выдвигать их к Белому дому. Повсеместно в Москве эти войска натыкались на невооружённое сопротивление игнорировавших комендантский час москвичей, в нескольких местах началась даже стрельба поверх голов. Танки вышли к Белому дому, проломив троллейбусные баррикады, и окружили его. В туннеле под Садовым кольцом пролилась кровь: трое молодых мужчин погибли, пытаясь не пропустить бронетехнику. Их гибель серьёзно деморализовала войска: никто не думал, что в Москве дело дойдёт до трупов. Для Ельцина эти смерти стали важным новым козырем.

Но штурма Белого дома так и не случилось. Ни десантники, ни танкисты, ни даже элитное подразделение КГБ – «Альфа» так и не начали наступление без письменного приказа. К тому же свежи были ещё воспоминания об известном во всех кровавых подробностях январском штурме телецентра в Вильнюсе.

Рано утром 21 августа Язов под давлением генералов Шапошникова и Грачёва отдал приказ о выводе войск из Москвы.

Это была уже полная победа Ельцина. Но для того, чтобы революция совершилась окончательно, нужно было немедленно воспользоваться результатами этой победы. И Ельцин не упустил своего шанса: утром 21 августа от потребовал от ГКЧП прекратить деятельность, отменить все свои постановления и вернуть Горбачёва. Вместе с тем он уволил всех российских чиновников, поддержавших путчистов. Верховный совет России передал в подчинение Ельцину российскую милицию и российский КГБ, выведя их из подчинения союзных структур.

Видя полное своё поражение, путчисты (Язов, Крючков, Бакланов, Тизяков и Лукьянов) вылетели в Крым к Горбачёву. Но туда же сразу вылетели и победители – Руцкой, Силаев и другие. А вскоре Ельцин уже говорил по телефону с Горбачёвым в качестве его спасителя. Горбачёв быстро смекнул, что к чему, и отказался разговаривать с гэкачепистами.

Он вернулся в Москву на самолете Руцкого ночью, уже в аэропорту пообещав журналистам разобраться, «кто был ху». Судя по первым его выступлениям, президент СССР не вполне понимал, что вернулся он в совсем другую страну. Как бы она ни называлась, он вернулся в страну Ельцина. А вот Ельцин, в отличие от Горбачёва, скорее интуитивно, чем рассудочно, уже всё понял и вскоре это ему продемонстрировал.

То, что происходило в последовавшие дни в Москве – и властные распоряжения, и народные революционные торжества, – всё это было триумфом российского президента, который переоформлял государственную власть на себя. Горбачёву ничего другого не оставалось, как соглашаться со своим спасителем и дублировать его распоряжения независимо от собственного о них мнения: Горбачёв власть отдавал, а Ельцин её забирал.

Уже 22 августа все члены ГКЧП и поддержавшие их политики и генералы были арестованы. Не обошлось без трагедий: министр внутренних дел Пуго застрелился вместе с женой, что неприятно напомнило смерти Гитлера и Геббельса. Через два дня в своем кабинете повесился маршал Сергей Ахромеев. А ещё через два дня выбросился из окна управляющий делами ЦК КПСС Николай Кручина. С учётом того, что с их коллегами по ГКЧП ничего чудовищного не произошло, и все они, отделавшись легким испугом, вскоре оказались на свободе, такое решение этих несчастных было явно слишком эмоциональным и слабо мотивированным.

А Ельцин всё продолжал свое наступление.

Было объявлено, что Совет министров России мог отныне приостанавливать решения союзного правительства.

Председатели исполкомов советов в областях и краях России были заменены на глав администрации, которых назначал теперь Ельцин. Во все субъекты российской федерации также направлялись особые представители президента.

В вооружённых силах, милиции и КГБ на территории России запрещалась партийная деятельность (Горбачёв продублировал это указ для всего СССР 24 августа).

Были уволены руководители ТАСС и агентства «Новости», а собственность этих агентств отходила России.

Недавно ещё крамольный бело-сине-красный триколор, поднятый над Белым домом, был объявлен государственным флагом России.

Горбачёв же либо никак не реагировал на эти изменения, либо вымученно поддерживал их. Не до конца ещё поняв, что из Фороса он вернулся в другую страну, на своей пресс-конференции Горбачёв снова высказался за обновлённый (ново-огарёвский) Союз и даже выразил надежду на обновление КПСС.

Складывалось впечатление, что он боялся признаться самому себе в том, что и у Советского Союза, и у партии не оставалось ни малейшего шанса выжить. По инерции он говорил ещё какие-то округлые, правильные слова, но это было уже не более, чем праздное прекраснодушие. Его время как политика неумолимо истекало.

А народ остался на улицах – революция продолжалась. Хотя Ельцин в благодарственной речи по телевидению и отменил свой призыв к забастовкам и призвал к спокойствию, расходиться по домам москвичи не собирались. В полночь на Лубянской площади при огромном ликовании толпы был демонтирован памятник Дзержинскому, а самое страшное в СССР здание – КГБ – едва не подверглось штурму.

На следующий день, 23 августа, Ельцин потребовал от Горбачёва изменить все сделанные им после возвращения из Крыма назначения, а впредь – согласовывать их с президентом России. И на это Горбачёв тоже был вынужден был согласиться.

С этого времени Горбачёв превратился в фигуру исключительно декоративно-церемониальную, и ничего поделать с этим он уже не мог: всё, что раньше президент СССР мог противопоставить Ельцину, было скомпрометировано путчем и постепенно уничтожалось.

В тот же день Горбачёв вместе с Ельциным выступали в Верховном совете РСФСР. Причём Ельцин, явно наслаждаясь моментом, фактически управлял президентом СССР («Борис Николаевич дал мне бумагу, я, правда, её ещё не читал. – А вот зачитайте»). Одним словом, Ельцин не отказывал себе в удовольствии видеть раздавленного Горбачёва. И заставил его испить до дна всю чашу унижений. Чего, кстати, Горбачёв в отношении Ельцина, за четыре года до этого, себе не позволил…

На этом же заседании Ельцин провёл через Верховный совет решение о приостановке деятельности российской коммунистической партии. Становилось понятно, что совершавшаяся революция была прежде всего антикоммунистической. Многочисленная толпа собралась 23 августа на Старой площади возле ставшего одиозным здания ЦК КПСС. Штурма как такового не произошло, но сотрудники ЦК (в основном остававшиеся в здании технические работники, а не члены ЦК) разбежались под улюлюкание толпы.

Мэр Москвы Гавриил Попов объявил ЦК КПСС распущенным, а здание опечатал. Сам он вспоминает об этом так: «В эти минуты я понял: дело сделано. Величайшее событие конца XX века свершилось. Эксперимент с государственным тоталитарным социализмом закончен. Что бы ни было потом, сколько бы лет ни занял процесс, как бы ни было противоречиво развитие — начинается отсчёт новой эпохи».

Ельцин немедленно узаконил уже свершившийся факт: деятельность КПСС в России была приостановлена, все здания областных, краевых и районных комитетов партии опечатывались, а партийные газеты (включая «Правду») закрывались. Позже, 6 ноября, партия и вовсе будет запрещена.

В тот же день Ельцин издал ещё один революционный указ – «Об обеспечении экономической основы суверенитета РСФСР», согласно которому все предприятия союзного подчинения на российской территории (кроме специально оговоренных) переходили к России. СССР стремительно терял функции, властные полномочия и собственность, отчего само это государство всё больше превращалось в мираж.

Пиком народной революции стали 24 августа похороны защитников Белого дома Дмитрия Комаря, Ильи Кричевского и Владимира Усова, погибших в ходе путча. Эти похороны оказались самым грандиозным митингом с участием Ельцина и всех его сторонников. Горбачёв присутствовать отказался, но вынужден был посмертно присвоить жертвам звания героев Советского Союза.

Параллельно массовым митингам и сносу советских памятников продолжался процесс захвата Россией союзных властных институтов. Ельцин действовал решительно по всем направлениям.

Прежде всего – в отношении КГБ (митинги на Лубянке с требованием уничтожения главного органа политических репрессий в СССР шли постоянно): 24 августа Ельцин распорядился передать архивы КГБ российским архивным ведомствам, а всю специальную технику – российскому КГБ. Одновременно американскому послу были выданы схемы установленных в посольстве жучков. А 26 августа была ликвидирована коллегия КГБ, что фактически уничтожало союзные структуры госбезопасности.