Ещё в апреле 1991 года Горбачёв начал «Новоогарёвский процесс» – переговоры с представителями союзных (и даже автономных в составе РСФСР) республик с целью разработать и заключить новый союзный договор, который устроил бы всех – кроме уже невозвратимых республик Прибалтики и, вероятно, Закавказья.

Важно заметить, что Ельцин, как президент системообразующей республики, в этом процессе участвовал активнейшим образом. Вражда его с Горбачёвым сохранилась вполне, однако эти переговоры, по словам Георгия Шахназарова, стали «высшей точкой их сотрудничества».

Ельцин и не мог не участвовать в Новоогарёвском процессе. Его собственная теперь Россия на глазах разваливалась так же, как и СССР. Президент татарской автономии Минтимер Шаймиев, настаивавший на статусе Татарстана как союзной республики, сформулировал это так: «Россия должна по мере их созревания рожать республики» – союзные. А уж развала России Ельцин никак не мог допустить.

Переговоры в апреле, в июне и в июле были, однако, вполне безуспешными. Решение о том, что новый союзный договор необходим, было принято, но все остальные вопросы остались без ответов: как будут устроены органы власти будущего союза, кому достанется собственность на недра и промышленные предприятия республик, сохранятся ли союзные налоги (а значит – будет ли новое объединение федеративным или конфедеративным)? Даже название союза осталось неопределённым – будет ли он называться по-новому – Союзом Суверенных Государств (ССГ), или сохранит старую аббревиатуру СССР, в которой слово «социалистических» будет заменено на «суверенных».

Даже сам факт переговоров вызывал вопросы: «Я никак не могу понять, поверьте, что же мы хотим? Или мы действительно собрались, чтобы развалить Советский Союз?», – недоумевал председатель Верховного совета Чувашии.

Новый союзный договор подписывался в Ново-Огарёво неоднократно, однако всякий раз откладывался для доработки. Главным образом на этом настаивали Ельцин и украинский президент Леонид Кравчук. А без их подписей договор лишался всякого смысла.

Окончательные даты оформились ночью с 29 на 30 июля, когда на встрече в Ново-Огарёво Горбачёв, Ельцин и президент Казахстана Нурсултан Назарбаев (предполагаемый будущий премьер союзного правительства) приняли решение разнести время подписания союзного договора: 20 августа его должны были подписать президенты России, Казахстана и Узбекистана, а в сентябре и октябре – остальные республики (без, разумеется, прибалтийских и Грузии).

3 августа было опубликовано заявление Горбачёва о принятом решении, а 15 августа в «Правде» – и сам проект договора о ССГ. В числе прочего в этом проекте упоминалось о том, что после подписания старый договор об учреждении СССР утратит силу. Так ожила история: смутно известный всем из уроков истории ленинский договор 1922 года стал теперь предметом актуального политического обсуждения.

Даже отмена «руководящей и направляющей» роли КПСС в шестой статье конституции не вызвала в державно-коммунистических кругах такого ужаса, какой вызывало планируемое подписание решения о прекращение договора, в течение семидесяти лет считавшегося едва ли не важнейшим документом в истории человечества. Самые страшные предсказания противников горбачёвской Перестройки сбывались на глазах.

Но при этом важно отметить, что, хотя президент Ельцин постоянно выторговывал в Ново-Огарёво всё больший объём суверенитета для России, никаких намёков на возможность полной ликвидации СССР и союзных структур с его стороны не было заметно. Он был важным и активным участником «ново-огарёвского процесса».

Скорее всего он и сам не был психологически готов к полной ликвидации СССР. Ему казалось, что, получив максимум полномочий и сделав союзный центр простой декорацией, он, тем не менее, не ставил точку в истории страны, в которой он родился и прожил всю свою жизнь. Что это не более чем административная битва, в которой у него на руках были сильные козыри. И, с точки зрения настоящего политика и администратора, глупо было этими козырями не воспользоваться. А всё остальное – сантименты и беллетристика.

Наверняка Ельцин считал, что СССР – это данность. Ничего с ним случится не может. Он, конечно же, продолжит существовать. Просто обновленный. Как федерация. Или как конфедерация. Или ещё как-то. Как конкретно – непонятно. Но как-то будет. Не может быть, чтобы СССР не было вовсе. «Этого не может быть, потому что не может быть никогда».

Однако для президента Ельцина, как и для всего СССР, всё изменилось 19 августа…

Ещё с осени 1990 года Горбачёв, в попытках противостать усилению демократов во главе с Ельциным, начал окружать себя консерваторами. Но ирония состояла в том, что для этих консерваторов сам президент СССР был недостаточно консервативным. Больше того, именно его они полагали главным виновником творившихся безобразий. В их глазах он был виноват в допущении идейного плюрализма до степени открытого антикоммунизма, в экономическом крахе, в фактической капитуляции перед США в Холодной войне, в развале «социалистического лагеря», в кровавых национальных столкновениях, в массовых митингах и беспорядках, а главное – в запланированной ново-огарёвскими переговорами ликвидации самого СССР.

Ситуация, в оценке этих консерваторов, была чрезвычайной, и для разрешения кризиса нужны были, стало быть, чрезвычайные меры, направленные на сохранение Советского Союза и против его главных врагов: демократов во главе с Ельциным. Но этим планам мешал слишком мягкий Горбачёв, а значит, для их реализации следовало прежде всего нейтрализовать самого президента СССР.

Фактически речь шла о самом настоящем заговоре в руководстве СССР. Когда именно он оформился, сказать трудно: версий на этот счёт существует множество. Сами заговорщики позже вовсе отрицали сам его факт, конспирологи настаивали на непременном участии американских спецслужб, а Горбачёв по обыкновению то утверждал, что знал о готовящемся путче с самого начала, то, что не ведал о нём вовсе.

Так или иначе, заговор существовал, о чём говорят согласованные и спланированные (хотя и полностью провальные) действия путчистов. Центром заговора оказались союзные силовые структуры – КГБ, армия и милиция. Сложившиеся представления об их силе, профессионализме и дисциплине не позволяли сомневаться в том, что демократы-интеллигенты были обречены. В СССР, казалось, не было силы, способной хотя бы каким-либо способом противостоять этой грандиозной мощи: нельзя демократической газетёнкой защититься от танка.

Первые действия заговорщиков были разыграны безукоризненно. 18 августа к Горбачёву, который отдыхал в своей резиденции в крымском Форосе, были направлены для переговоров их представители во главе с Олегом Баклановым и генералом Валентином Варенниковым. Результатом этого визита стала изоляция Горбачёва.

После провала путча заговорщики настаивали на фразе Горбачёва «Чёрт с вами, делайте, что хотите, но доложите моё мнение» и на том, что президент сам принял решение оставаться в Крыму. Но, по-видимому, речь шла именно об изоляции: вся правительственная связь в Форосе была отключена, а взлётная полоса для президентского самолёта заблокирована тяжёлыми грузовиками.

В ночь после этого были составлены и подписаны основные документы, которые со всей определенностью, как не крути, означали государственный переворот.

Рано утром 19 августа эти документы были зачитаны по радио и по центральному телевидению. Во-первых, «в связи с невозможностью по состоянию здоровья исполнения Горбачёвым Михаилом Сергеевичем своих обязанностей Президента СССР» его обязанности переходили к вице-президенту Геннадию Янаеву, который и стал лицом переворота (хотя и не лидером его).

Во-вторых, в некоторых местностях СССР вводилось чрезвычайное положение (под этими местностями имелась ввиду Москва).

В-третьих, при новом президенте создавался государственный комитет по чрезвычайному положению (ГКЧП), в руки которого и переходила вся власть в стране. В состав этого комитета, помимо Янаева, вошли глава КГБ Владимир Крючков, министр обороны Дмитрий Язов, министр внутренних дел Борис Пуго, премьер-министр Валентин Павлов и хозяйственники Олег Бакланов, Александр Тизяков и Василий Стародубцев.

После этого председатель Верховного совета СССР Анатолий Лукьянов выступил с критикой проекта нового союзного договора (как разрушавшего СССР), и было оглашено обращение ГКЧП «к советскому народу», в котором прямо говорилось, что политика Перестройки зашла в тупик и породила «экстремистские силы, взявшие курс на ликвидацию Советского Союза, развал государства и захват власти любой ценой». Что это были за силы, ясно было всем.

Наконец, объявлялись первые распоряжения комитета: приостанавливалась деятельность всех политических партий, запрещались митинги, демонстрации и забастовки, устанавливался контроль над средствами массовой информации, причём закрывались все издания, кроме нескольких коммунистических. Вишенкой на этом торте выглядело совершенно фантастическое и абсолютно невыполнимое обещание заморозить (и даже снизить!) цены и выдать каждому желающему аж по пятнадцать соток земли.

После этого в эфире воцарилось «Лебединое озеро». Видимо, путчисты решили, что дело сделано и пора заняться рутинной работой. Никто, находясь в здравом уме, не посмел бы оппонировать введенным мерам и режиму чрезвычайного положения.

Однако нашелся тот, кто именно так и поступил: настал звёздный час Бориса Николаевича Ельцина. Только что вернувшийся из Алма-Аты российский президент не был арестован путчистами (в чём, видимо, состояла главная их ошибка), а потому начал действовать решительно и точно. Собственно, Ельцин и начал революцию: с одной стороны, как лидер демократов и защитник свободы, с другой – как официальное лицо, президент РСФСР, защищавший конституцию и лично Горбачёва от заговорщиков. При этом все его действия были не просто публичны: Ельцин сделал именно то, что хорошо умел, и что было абсолютно правильно в тот момент: он вышел к людям и возглавил их.

Около 9 утра Ельцин приехал в Белый дом (Дом Советов РСФСР, место заседаний российского Верховного совета), который немедленно превратился в центр сопротивления ГКЧП. Прежде всего он осудил ГКЧП, назвав его действия государственным переворотом. В обращении Ельцина (президента), Силаева (премьер-министра) и Хасбулатова (спикера Верховного совета) говорилось: «Мы считали и считаем, что такие силовые методы неприемлемы. Они дискредитируют СССР перед всем миром, подрывают наш престиж в мировом сообществе, возвращают нас к эпохе холодной войны и изоляции Советского Союза от мирового сообщества. Всё это заставляет нас объявить незаконным пришедший к власти так называемый комитет (ГКЧП). Соответственно объявляются незаконными все решения и распоряжения этого комитета».

Так возникла главная коллизия любой революции – вопрос о власти. Законная власть в СССР перестала существовать: президент Союза был изолирован в Крыму, а все остальные властные структуры оказались преступными, ибо участвовали в перевороте. Единственной сколь-нибудь легитимной властью в Москве оставалась власть российская. Значит, её глава и оказывался тем человеком, который будет принимать окончательные решения.

Гавриил Попов писал: «ГКЧП из всех возможных вариантов избрал такой, о котором мы могли только мечтать, — не просто против Горбачева, а ещё с его изоляцией. Получив такой прекрасный пас, Ельцин не мог не ответить великолепным ударом».

Обращение Ельцина быстро распространилось по Москве, несмотря на то, что передать его можно было только факсами, а также по радио «Эхо Москвы»: все другие средства массовой информации (в том числе бесцензурное российское телевидение) были закрыты и отключены путчистами.

Между тем в Москву вводились войска – 4000 солдат, 362 танка, 427 бронетранспортёров и БМП. Танки на улицах москвичи видели не впервые, но не в таких количествах. То, что совершался государственный переворот, стало очевидно всем.

К Белому дому начал стекаться народ. Собственно, не только к Белому дому: многочисленные митинги начались на Манежной площади, на Пушкинской, у Моссовета. Но постепенно митингующие перемещались к центру сопротивления. При этом выяснялось, что войска, занявшие центральные улицы Москвы и даже Красную площадь, никак не препятствовали демонстрантам: не имея ясных приказов, они вынуждены были просто наблюдать. В нескольких случаях демонстранты даже сами останавливали продвижение танков.

Днём возле Белого дома в ожидании штурма скопилось около десяти тысяч человек. В том, что этот штурм рано или поздно произойдёт, никто в тот момент не сомневался: а для чего тогда танки оказались в Москве? Впрочем, не было также сомнений и в том, что ни строившиеся вокруг Белого дома баррикады, ни перегороженные троллейбусами ближайшие проспекты никак не смогут остановить танки и десантников. Равно как и формировавшиеся тут же безоружные отряды обороны.

По всей видимости, Ельцин прекрасно осознавал те опасности, которым он и его союзники подвергались. Он даже озаботился запасным вариантом на случай подавления сопротивления в Москве: первый заместитель Силаева Олег Лобов был послан в Свердловск с заданием найти подходящее место (бункер) для возможного подпольного правительства России.

Однако сам Ельцин Белый дом не покинул, а на предложение американцев укрыться в их посольстве (в двух шагах от баррикад) ответил решительным отказом.

Позже, спустя какое-то время, многие тогдашние соратники Ельцина, став его врагами, будут задним числом умалять его заслуги в противостоянии ГКЧП. Например, Руслан Хасбулатов подробно опишет своё героическое поведение и расскажет о том, что Ельцин отчаянно трусил и остался в Белом доме лишь под его, Хасбулатова, давлением. Мы не склонны доверять такого рода свидетельствам.

В полдень появились знаменитые фотографии: Ельцин выступал перед защитниками Белого дома с брони танка на фоне всё ещё опального триколора. И это был лучший ответ всем его недоброжелателям: он был открыт и для снайперского выстрела, и для ареста. И его мужество в тот момент не подлежит сомнению.