Очевидно, такой выбор определялся стремлением переманить часть электората патриотов-державников. Из этих же соображений главный конкурент Ельцина бывший союзный премьер Рыжков взял себе в пару другого афганца – генерал-полковника Громова.

Исполняющим обязанности председателя Верховного Совета РСФСР вместо Ельцина на съезде в июле стал другой его временный союзник – Руслан Хасбулатов, прежде активно защищавший его от нападок Горячевой.

Так Ельцин приблизил к себе двух главных своих будущих противников.

Случай с Бурбулисом, который в организационном и идейном плане сделал для Ельцина за эти два года очень много и был для него действительно крайне важен, показывает ещё одну характерную для Ельцина черту: он никогда не дорожил людьми, в лояльности которых был уверен, или которые никак не могли ему навредить, перейди они в стан его врагов.

В случае с Бурбулисом (позже таких случаев будет огромное количество) Ельцин был уверен, что тот никуда не денется и останется работать с ним до тех пор, пока Ельцину это будет нужно. Так оно и случилось: Ельцин предложил Бурбулису утешительный приз: должность «государственного секретаря» и тот, разумеется, согласился. Тем более, что и в этой должности он оставался ещё некоторое время самым влиятельным человеком в России после Ельцина.

Победа Ельцина на этих выборах была неизбежна – не только за счёт его политической харизмы, образа вождя демократического движения и народного героя, но и потому, что противники его не смогли предложить никакой сколь-нибудь приемлемой программы действий. Консервативные и коммунистические лозунги уже давно не работали, союзная власть во главе с Горбачёвым утрачивала остатки своей популярности, а конфискационная денежная реформа Павлова, ускорявшаяся инфляция (в 1991 году вышли в обращение двухсот-, пятисот- и даже тысячерублёвые купюры) и растущий тотальный дефицит добивали лояльность к президенту СССР.

Но самым острым вопросом оставалось существование СССР, хотя бы и в обновлённом виде. И, хотя сразу после избрания Ельцин и говорил в одном из интервью (итальянскому изданию «Мессаджеро»), что «Россия будет суверенной в рамках Союза», Союз этот всё больше выглядел обречённым.

Характерно, что Ельцин прекрасно понимал, что СССР дорог большинству народа как общее ментальное, культурное и историческое пространство, и что люди не готовы вот так запросто с ним расстаться. Поэтому он никогда в своих выступлениях не призывал к развалу Советского Союза или к выходу России из его состава. Он всегда говорил что-то в духе «суверенная, независимая Россия в составе обновлённого Союза», и эта формула устраивала всех, поскольку каждый вкладывал в неё своё содержание.

Но вступая в должность 10 июля 1991 года, Ельцин о Союзе уже не упоминал. Напротив, речь его была посвящена только России: «Я с оптимизмом смотрю в будущее и готов к энергичным действиям. Великая Россия поднимается с колен! Мы обязательно превратим её в процветающее, демократическое, миролюбивое, правовое и суверенное государство. Уже началась многотрудная для всех нас работа. Перейдя через столько испытаний, ясно представляя свои цели, мы можем быть твёрдо уверены: Россия возродится!».

Ельцин-коммунист, Ельцин-борец с привилегиями, Ельцин-жертва партократов, даже Ельцин-оппозиционер остались навсегда в прошлом. Новый Ельцин был заметным, уверенным в себе и своих силах, непобедимым главой нового государства – Российской Федерации.

Но для того, чтобы это государство (а, стало быть, и его президент) обрели действительную самостоятельность, понадобилась революция.

Глава 6. Ельцин. Революция

Звёздный час Бориса Николаевича Ельцина пришёлся на 1991 год. И хотя он к тому моменту уже достиг огромной популярности, и сделал блестящую карьеру от директора домостроительного комбината до президента России, но не было и уже не будет в его жизни такого революционного экстаза и такого ошеломительного триумфа как в этом, 1991 году.

Солнце победы уже никогда так ярко не засияет над Ельциным. Успехи ещё будут сопутствовать ему, но они уже не будут приносить столько радости. И они будут всегда чем-то омрачены: какой-то незаметный изъян, какая-то червоточина будет в каждой из них. А потом пойдут и поражения, вынужденные отступления и даже капитуляции.

Но тот момент, 1991 год, станет годом «бури и натиска», острой борьбы и красивой, сокрушительной победы. Годом всенародной любви и полной, упоительной самореализации, почти наркотического опьянения борьбой и славой. Именно в такие моменты говорят, что человек оказался на правильной стороне истории, и её ветер дул в его паруса сильнее всего…

Характерно, что обычные уже для Ельцина скандалы, связанные с его неумеренным пристрастием к алкоголю, на время его звёздного часа совершенно прекратились. Ельцину очевидно было не до пьянки – обстановка была настолько накалённой и требовала настолько решительных и немедленных действий и слов, что не оставляла для выпивки ни времени, ни сил.

Фактически с осени 1989 года не было каких-либо сообщений о ельцинских пьяных выходках, он был целиком поглощен борьбой, а она давала ему достаточно эмоций и адреналина, и, возможно поэтому, он не нуждался ни в каком искусственном допинге.

Мы уже приводили суждение о Ельцине последнего первого секретаря МГК КПСС Юрия Прокофьева: «Он действовать может только в накаленной обстановке. Словно черт какой-то внутри просыпается… Делает ходы быстро, интуитивно, точно. А когда всё спокойно — апатия, меланхолия». Благодаря этому «чёрту внутри» Ельцин и победил.

Зафиксируем это важное обстоятельство: наш герой в накаленной обстановке абсолютно сосредоточен, предельно работоспособен, принимает быстрые и точные решения. У него звериная интуиция и его звезда ведет его от победы к победе. Кажется, что всё Небесное Воинство объединилось, чтобы помочь ему в его борьбе. Всякое лыко – в строку, всякий поворот в сюжете – только ему на пользу, вокруг – верные и дельные соратники, а противник – пассивен, деморализован и лишён воли…

Это ли не сюжет, повторяющий историю молодого Наполеона на его пути к императорскому трону? Все паззлы сложились, все звезды встали как надо. Народ вознёс своего вождя, и вождь оказался достоин своего жребия…

В чём же была особенность этого удивительного года? Почему именно он стал годом революции? Из книжек мы знаем, что революционная ситуация достигает своего пика в моменты безвластия, и само это безвластие порождает напряженную обстановку в обществе. Летом же 1991 года ситуация накалилась до предела.

Ельцин к этому времени стал президентом практически не существовавшего государства: у РСФСР не было никаких атрибутов государственности, кроме декларации о суверенитете: ни армии, ни налогов, ни валюты, ни действительно суверенных органов власти, ни даже собственной отдельной столицы.

Главный же оппонент Ельцина Горбачёв, напротив, возглавлял государство, хотя и суверенное, но умиравшее. Никаких шансов сохранить Союз ССР в прежнем его (хотя бы и перестроечном) виде к лету 1991 года уже не оставалось. Об этом тогда (за редким исключением) мало кто думал и, уж тем более, почти никто не говорил. Но теперь, задним числом, мы понимаем, что дни Советского Союза были сочтены.

Медленная смерть СССР проявлялось во всех сторонах его жизни.

Экономический крах проявлялся в растущей безработице, всеобщем дефиците, очередях даже за хлебом, в разрушении хозяйственных связей между республиками, в невыплатах заработной платы, в общем производственном спаде.

К тому же союзные власти совершили фактический суицид, проведя павловскую денежную конфискацию и передав банкам союзных республик право на эмиссию денег. И, как это всегда бывает, никто не мог сказать зачем это было сделано, и каков был изначальный замысел. Казалось, что союзные власти сами толкают себя к пропасти.

Помимо экономической катастрофы, идейный крах фактически уничтожил официальную коммунистическую идеологию вместе с властью её носителя – КПСС. Демократы (весьма разных взглядов) на вполне официальном уровне провозглашали антикоммунистические лозунги (единственные, сплачивавшие их) не только на митингах и в бесцензурных газетах, но и на телевидении, в частности – на новом российском, также лишённом цензуры.

Но главным симптомом неизлечимости Союза была невозможность сколь-нибудь приемлемого решения вопроса национальных суверенитетов. Горбачёв уже фактически смирился с неизбежным выходом из СССР прибалтийских и закавказских республик. Но после победы Ельцина в РСФСР сама основа Союза была поставлена под вопрос.

При этом перспектива распада СССР вызывала светлые надежды далеко не у всех. Её, конечно, приветствовали в сепаратистских республиках, и она был желанной для антикоммунистической столичной интеллигенции. Но и только. Консервативная российская провинция и союзная элита (и силовая и штатская), воспринимали грядущий крах как кощунство и катастрофу.

Интересно, что в России развал Советского Союза виделся (и тогда, и особенно теперь) как катастрофа не столько из-за реальных бед, якобы от этого происходящих, сколько из-за иррационального (и с раннего детства привитого школьными учителями) убеждения в несомненных преимуществах большой страны перед маленькой, а, стало быть, в столь же несомненном благе приобретения территорий и бедственности их потери.

В сегодняшней России такой дискурс стал вполне обычным. Даже бывший реформатор Пётр Авен теперь утверждает: «Тысячи русских людей боролись за то, чтобы эта страна была больше, боролись за территории». Распад СССР, то есть потеря территорий, и даже не сколько сама эта потеря, сколько утрата ощущения собственной принадлежности к великой и могучей стране, поэтому воспринимаются как беда или даже как преступление властей. И воспринимались так же в 1991 году – союзной элитой, патриотами-державниками и значительной частью русской провинции, проголосовавшей в марте за сохранение Союза.

Однако в тот момент конкретные, каждодневные, простые и понятные проблемы выживания мешали людям свободно предаваться любви к геополитическим химерам. В сознании россиян к лету 1991 года сложилось вполне справедливое понимание: если не делать настоящих рыночных реформ, то самое позднее к весне – околеем. (Времена тогда были вегетарианские, и мобилизационный сценарий сталинского типа не нравился никому, поэтому такой вариант всерьёз никем даже не обсуждался).

Однако союзный центр реформ проводить не хотел, да уже, пожалуй, и не мог. Более того, он мешал их проведению. Значит, следовало поддерживать тех, кто был готов эти реформы проводить. То есть нужно было поддерживать Ельцина, уж коли он везде, из каждого утюга, агитировал за рыночные реформы. Либо-либо: либо сдохнуть в великом и могучем СССР, либо выжить в независимой России, пусть меньшей по размеру и не такой славной и великой, но зато хоть сытой и спокойной. Как говориться, не до жиру: геополитическим фантазиям хорошо предаваться на сытый желудок…

И постепенно российский народ остывал к идее великого СССР. Не то, чтобы он от неё отказался, но и выходить на улицы (и уж тем более воевать) за единство Советского Союза он не захотел. Нет, русский народ совсем не перестал быть имперским народом. Спроси его: ты за великий и могучий Советский Союз? И он ответит: конечно! Но спроси его: готов ли он за него идти на войну с сепаратистами? Нет, – твердо скажет народ, – не готов. Уж коли надо за него воевать, а люди не хотят добровольно в нём жить, то мне такой СССР не нужен. Пускай разваливается.

И русская провинция застыла в оцепенении и перешла в зрительный зал. Народ не захотел стать участником этой драмы. «Народ безмолвствовал». А оставшаяся без его поддержки союзная элита и патриоты-державники вдруг обнаружили себя в подавляющем меньшинстве и не смогли предложить людям никакой позитивной программы для сохранения СССР. Да её, пожалуй, к тому моменту уже и не существовало…

Однако сторонники сохранения Союза не сразу поняли всю безнадежность своего положения. Они всерьез считали результат весеннего референдума своеобразным мандатом, который позволял им делать резкие движения. Тем летом они считали себя вождями огромной армии советских людей, но в реальности были лишь генералами без войска. Образно говоря, солдаты, месяцами не получавшие жалованья, попросту разбрелись по округе в поисках чего-нибудь съестного.

И лишь это прискорбное (для полководцев) обстоятельство уберегло СССР от гражданской войны по образцу Югославии. То есть при другом сценарии (будь народ посытее) всё было бы ещё прискорбнее, особенно с учётом наличия в стране ядерного оружия и огромного количества храбрых идиотов, индоктринированных имперскими идеями…

Демократы же в 1991 году очевидно намеревались с Советским Союзом покончить. Во всяком случае, в том его виде, к которому все привыкли за 70 лет его существования. Возродив старый (ещё польский декабристского времени, повторенный в 1968 году) лозунг «За вашу и нашу свободу», они видели в крахе СССР одну из важных сторон желанного и совершавшегося краха коммунистического режима.

Разумеется, сторонники сохранения Советского Союза понимали, что этим процессам нужно противостоять. Тем более что великодержавному статусу СССР уже был нанесён невосполнимый урон – проигранная Холодная война, полная потеря сателлитов в Восточной Европе и даже начало обсуждения вопроса Курильских островов.

На этом фоне сохранение СССР и установление в нём сильной власти, способной подавить те силы, которые виделись предательскими, многим из державников виделось как спасение.

Но – не склонному к компромиссам Горбачёву. Который, возможно, к тому времени уже понимал, что реальный расклад сил сильно изменился. И далеко не в пользу сохранения СССР.

Конечно, гибель СССР стала бы (и стала) концом политической жизни первого и последнего его президента. Но и сохранение СССР в прежнем виде выглядело невозможным. Поэтому выходом из положения Горбачёв по обыкновению счёл компромисс – перестройку Союза в реально федеративное государство.