Кажется, впервые за два года Шефнер озаботился своим литературным хозяйством, подумал о новой книге стихов, стал по-иному ценить время. Вот и с письмами решил не разбрасываться, оберегая собственное достоинство. Чувствуя себя в тупике, он все настойчивее стремился сосредоточиться на чем-то самом главном.
3.01.44. 21:30. Новый год встретил так: стол был накрыт у нас, на «гопе», была елка, была водка в достаточном количестве. Я выпил слегка еще часов в 10, до Нового года. После речи Калинина подняли стаканы, начался Новый год. Выпито было много. Был я изрядно пьян. Выходил на холм, ложился в снег. Ссорился с Раечкой. Пел. Слушал патефон. Однако было не очень весело. А с утренним 5:15 поездом поехал в Ленинград, к Лизке. Здесь было скучно. Напился. Днем спал, а вечером шлялся по улицам. Познакомился с одной дамочкой на Невском, провожал ее на Лиговку. Потом пошел к Димке. Выпил пива, почитал Ахматову, лег спать. Наутро пил водку и вел задушевную беседу. 2-го с утра начался обстрел, снаряды ложились где-то недалеко от Димкиного дома. <…> Пошел шляться. Был весь день сильный обстрел. Забрел я на улицу, где жила Тереза. Внутренность дома обрушилась, туда, очевидно, попало несколько снарядов. Развалины вместо дома. Это, наверно, не так давно произошло. Мрачное зрелище. Потом пошел на вокзал. Трамваи не шли из-за обстрела. Было уже темно, мела поземка. В вагоне поезда было накурено, холодно. Грустно прошел день…
4.01.44. 9:50. Всю ночь дежурил. Всю ночь – метель. Намело сугробы. Люблю утро после бессонной ночи. Совсем особое состояние. Легкость какая-то. Потом наступает депрессия. 21:10. Нашими сердцами владеет иногда печаль. Фу, какую чепуху пишу. Это от тоски. А что, если застрелиться? Глупо. Все, все это глупо. Я зашел в тупик. Дело даже не в Кате. А вообще – тоска. Тупик, который надо прошибать лбом. А ведь я сейчас на самом гребне жизни. 28 лет. До этого было небытие, потом рождение, потом детство, юность. Теперь зрелость, а потом – скат – начало старости, старость, смерть. Если жизнь не прервется на войне или от моей руки. Нет, надо быть бодрым и дышать всеми порами. Не надо тосковать.
6.01.44. 20:10. В «ЗП» напечатано мое стихотворение «Песенка о часах». Вчера получил телеграмму из Ленинграда от Фаины Григорьевны – поздравление с Новым годом… Окончил цикл лирических стихотворений «Линия сердца». Есть два относительно удачных… Второй день вьюга. Все замело. У нас в помещении очень холодно – все выдувает. Даже руки мерзнут. Вот она, зима… Письмо от Галины Николаевны… От нас уходит редактор. Очень жаль. Очень хороший человек. А это – редкость, тем более в газетном мире… Ленинград все время обстреливают. Жертв – говорят – много. <…> Прочел «Черный алмаз» Грина. Не в восторге. По-моему, это самый слабый из его сборников… Хочу напиться. Все надоело. Тоска… У нас очень много больных – инфлюэнца. Сплошной лазарет. А погода – адская. Ветер так и воет за окном. Да и в комнате – ветер. Стены продувает… Очень давно нет известий от Гали. Здорова ли?.. Господи, какая тоска. И с чего это?
21.01.44. 22:10. 15-го утром началось наступление под Ораниенбаумом и Урицком. Уже освобождено много населенных пунктов, в том числе Петергоф и Красное Село. УРА! Два раза просился за эти дни у своего начальства отправиться в бои, но ни черта не отпускают меня пока. Но надеюсь, что отпустят на несколько дней в ближайшее время… За эти дни написал несколько стихотворений. Два – неплохие. Однако напечатать нельзя. Сугубая лирика. <…> О Катюше скучаю по-прежнему… Неужели на днях будет взят Павловск? Даже не верится. Осталось ли там что-нибудь? Цел ли дом, где я был так счастлив? О Павловск, Павловск…
22.01.44. 22:30. Взята Мга! У нас все по-старому. Я, кажется, захворал гриппом. Тоскую по Кате.
24.01.44. 23:40. Наступление продолжается. Грипп, черт его побери… Тоскую по Кате… Прошусь в ту армию, которая воюет.
24.01.44. 23:55. Только что узнал, что нашими войсками взяты Пушкин и ПАВЛОВСК.
30.01.44. Ночь. В Ленинград поехал 25-го. 26-го с машиной «На страже Родины» поехал в Гатчину, где шли бои. Приехали туда. Город пылает. Бой идет уже за городом. Трупы их и наши. Разрушенный, сожженный дворец. Бродил по развалинам. Множество бутылок – пустых – в подвале. Картина, чудом уцелевшая в 3-м этаже сгоревшего дворца. Мадонна. Свастика на обелиске. Вывески с немецкими надписями. Немецкие названия улиц, указатели дорог. Разговаривали с уцелевшим населением. В парке много немецких трупов. Взял штык – вынул из ножен у мертвого егеря. Встреча с Володей. Он зам. комбата по политчасти. Идет в бой. Труп немецкого егеря перед собором. В подвале собора укрывалось население. Библиотека. Разгромленные магазины. Мальчишки. Все мосты взорваны… И много, много всего такого, чего не записать сразу, все наплывами проносится в памяти.
27-го был снова в Ленинграде. Не выдержал, пошел к Катюше. ГРУСТНОЕ ПРИМИРЕНИЕ. Но и счастливые миги были в этот день – в этот день был салют в честь снятия блокады. Мы с Катюшей выбежали на улицу, я даже шапку не успел надеть на голову, а Катя выбежала в валенках, хотя были лужи всюду. И мы стояли на Рыбацкой, и вечером было светло, как днем, от света ракет. И грохот – на этот раз не обстрела, обстрелов в Ленинграде больше не будет. Мы стояли, смотрели и целовались… А потом – ночь. Грустная ночь. Не спали. Все – разговоры о наших личных делах. О, как это грустно. Второй раз за войну – плакал. Первый раз в жизни плакал из-за женщины. Как все это горько и грустно. Так вот почему Катя тогда, после моего приезда из Москвы, так меня встретила. Не знаю, что будет дальше. Я ее люблю все равно. Мне ее очень жаль, хоть порою я ее готов ненавидеть. Но ее люблю, люблю. Милая… В Павловске еще не был. Но надеюсь вскоре побывать там.
13.02.44. После полуночи. 6-го был в Ленинграде у Катюши. Потом двое суток был под Сестрорецком. Мертвый город в лунном свете. Все (почти) дома целы – и ни души. Некоторые улицы нехожены, снежная целина. И безмолвие. 10-го и 11-го опять был в Ленинграде, у Кати. Милая Катюша. ВЗЯТА ЛУГА. Поэма движется чертовски медленно. Нет, это не для меня. Пиши, братец, свои короткие стихи.
15.02.44. 9:45. Звонили из Ленинграда. Володя ранен. Подробности еще неизвестны. Настроение черное. Вдобавок от Катюши нет писем. Сегодня сообщили с КП: приказом № 044 от 13.02.44 мне присвоено звание старшего лейтенанта.
22.02.44. 23:45. 19-го и 20-го был в Ленинграде у Катюши. Ходили с ней навестить Володю, в госпиталь. Володя ранен легко. Кость руки не задета… Третий день живу на новом месте – комната на частной квартире. Домик стоит в чудесной лощине между холмами. Но недолго мы с Чапом здесь проживем – собираются нас опять поселить в редакции… Сегодня был в госпитале, навещал Раису… Сегодня сделал стихотворение для номера… Все эти дни была водка… Послал сегодня телеграмму Катюше. Успел за эти дни соскучиться по ней… Стоит прекрасная зимняя погода.
23.02.44. 20:00. День К. А. Утром, как обычно, выбежал из комнаты на воздух, обтерся до пояса снегом, помылся и побежал завтракать. За завтраком узнал, что едем все за откликами на приказ № 16 Сталина – по частям. Выпив 100 грамм, оставшихся в запасе, оделся потеплей и пошел к машине. Поехали на открытом грузовике. С Колей Кондратьевым. По дороге пели песни. Такой простор кругом, что хочется петь. Я люблю эти снежные просторы. Нет ничего лучше. Приехали в А. Это памятное для меня место – и печальное по воспоминаниям. Здесь я был в 41-м. Умирал от голода. Но все это не важно сейчас. Собрали отклики, вернее, собирал их больше Коля. Потом нас покормил Козак обедом. В редакции газеты «П» часа два ждали наших майоров. Между прочим, в этой редакции – три кошки. И одна – сибирская. Тигрик. Чудесная кошка… Да, а до этого мы с Колей видали в 18:00 салют, вернее, свет ракет над Ленинградом. Хоть и далеко, но видно. Красиво. А главное – это очень хорошо. Салют – в Ленинграде. А в части я беседовал с одним старшиной – он был раньше кочегаром на пароходе. Он из Вознесенья. А я был, когда ехал на барже, в Вознесенье, и кроме того, я ведь кочегар – моя начальная профессия. Так интересно говорить с человеком, который знает ремесло, которое и ты знаешь (или знал). Но продолжаю. Поехали на открытой машине. А небо было все в звездах, и я пришел к выводу, что звездное небо удобнее всего наблюдать с открытой, несущейся по снежной дороге грузовой машины. Ведь когда идешь или стоишь – надо голову задирать. А тут полулежишь, прислонившись головой к кабине, – и все небо над тобой, само лезет в глаза. О, это прекрасно. И вдобавок – скорость. Я так люблю скорость! И мы опять с Николаем вопили всякие песни. Потом приехали к себе. Получили причитающиеся 300 грамм водки, пошли пообедали-поужинали, и потом справляли у В. П. ее день ангела. Она очень милая женщина. А потом я вернулся на дачу, а Чап остался на «гопе». Здесь холод адский, и я сейчас сижу в шинели, но печку уже затопил, и она трещит вовсю. Скоро будет тепло. А вот от Кати грустное и обидное письмо. Милая, глупая и гордая Катюша. Ах, знала бы она, как я ее люблю. А она меня обвиняет, что я хочу ее уколоть, что я ее меньше уважаю теперь. Глупая Катька. Я ее люблю как сумасшедший. Сейчас буду писать Катиньке ответное письмо. Милая.
25.02.44. 24:00. Письмо от Лили. Она награждена медалью «За отвагу». Молодец! Утром ходил на лыжах. Днем писал стихи. Вечером придумывал очередной шпигель. И грустил. Грустно мне что-то. Все не то, не то. Жизнь проходит, как дым… Ходил в госпиталь навестить Раису, но к ней не пустили… А ночь сейчас звездная и морозная, и все время бегает по небу луч прожектора. Все это, конечно, красиво. И звезды, и прожектор, и снег. Но все это только усугубляет грусть. Мир прекрасен и печален…
27.02.44. 22:45. Вчера был в Ленинграде, ездил туда за Катей. Привез ее сюда. Сегодня проводил на вечерний поезд… Мороз. Ночи звездные. Ничего не писал вчера. Сегодня начал стихотворение. Пил водку… Я еще не был в Павловске. О, как там грустно, наверно.
2.03.44. После полуночи. Был на КП, ездил отдавать сапоги в починку… Сейчас легкий мороз, небольшой туман – и свет месяца. Все – словно ртутью залито. Красота апокалиптическая… Ничего не написал за день. Настроение аховое. Жить грустно и тяжело.
10.03.44. После полуночи. Вчера днем и сегодня ночью был у Кати в Л-де. Сегодня утром вернулся сюда. В Ленинграде выпил. Сперва в буфете (теперь свободно продается водка), а потом у Катюши. Напился, как дурак, впрочем, вел себя прилично… В городе хорошо. Здесь плохо. Склочно и скучно. Настроение подавленное. Милая, милая Катя! Какая это замечательная девушка!
Временами Шефнер к дневнику, что называется, охладевал. Потом, как бы извиняясь, спохватывался. Вот и теперь в его записях – двухмесячный перерыв, пауза с начала марта по начало мая. Потом привычка взяла свое.
7.05.44. Вечер. За эти дни ничего хорошего в моей жизни не произошло. Живем мы сейчас в Л. Переехали сюда из Т. 2-го апреля. Здесь низкая болотистая местность. Дом стоит на болоте. Весна в этом году отвратительная. Дождь – и вчера еще шел снег. Сегодня солнечно, но холодно. В этой местности я жил на даче в детстве. Лет 12 тому назад. Тогда все было лучше… В редакции за это время произошли перемены, в частности, новый редактор теперь и его заместитель. Люди как будто неплохие… У Катюши бываю. Люблю ее по-прежнему. Как она меня – это другой вопрос. <…> Чувствую себя плохо. Жар <…> по ночам. По-видимому, проснулся опять во мне ТВС. Если так – то тут уж мне крышка. Впрочем, на будущее взираю без особого страха. Рано или поздно, а все умрем… Работаю много, но все для газеты. Почти нигде не печатаюсь, кроме «ЗП»… Лиза Фалеева ранена, на днях хочу навестить ее, она лежит в одном из ленинградских госпиталей. От Гали давно нет писем. От Димки вчера получил открытку из Эривани. Разъезжает, лысый черт! Хороший он парень… Вчера перечитывал «Поединок» Куприна. Страшная книга… Даст Бог, скоро и мы будем воевать. Давно пора!.. А Катю я очень люблю и очень боюсь, что она полюбит другого.
10.05.44. Вечер. Вчера утром поехал в Ленинград. Зашел на 5-ю Красноармейскую узнать о здоровье Лизы. Она уже выписана из госпиталя и направлена в распред. Потом поехал в Союз писателей. В редакции «Ленинграда» получил авторские экземпляры № 1–2, 3 и 4 «Ленинграда» – в каждом из них по моему стихотворению. Стихи слабые. Потом выпил пива, а также получил гонорар. Вышел также № 2 «Звезды», где мой «Шиповник» и «Мой город». Узнал новости: Володя – в Киеве. Направили туда, кажется, для работы в газете. Гитович, говорят, снова на Ленинградском фронте… Потом заехал домой на 6-ю линию. Там без перемен. Вечером отправился к Катюше, но не застал ее, она была на вечере в «Промкооперации». Я пошел к Косте Бегемоту на Средний В. О., а потом, в 1-м часу ночи, вернулся к Катюше. Милая, милая Катюша. Все в ней мило, все. Утром сегодня расстался с Катей и поехал к себе в Л. А завтра возвращаюсь в Т. Часть народу переехала, и сейчас на «даче» пусто и тихо. Чап из нашей комнаты уже уехал, и мы здесь вдвоем с Гришкой. Сейчас я сидел в комнате редактора и заводил патефон. Ставил все одну и ту же пластинку «Жизнь». Трагический такой вальс-бостон. Погода днем испортилась, сейчас опять идет дождик, серое небо, но довольно тепло. Завтра надо рано вставать, поэтому лягу сегодня пораньше. Барахло я свое упаковал – это несложная операция, ибо барахла у меня – кот наплакал. Лягу спать, я ведь всю ночь не спал.
12.05.44. Вечер. Снова в Т. Вчера приехали. Снова живу в хибаре. В той, где жил прошлым летом. Сюда приезжала тогда Катюша. В этом же домике, только в пристройке, где был сеновал, я познакомился с Катюшей в 1942 году. В хибаре все по-прежнему. Так же темно и сыровато. Потолок совсем провис. И все же здесь уютно. И тихо… Сегодня первый настоящий весенний день. Тепло. Сижу в хибаре с открытой дверью. Вовсю поют птицы… Вчера нас подняли рано, часов в 7, и мы сложили барахлишко, но машины пришли поздно, днем. Я расстелил шинель на полу и спал до прихода машин. Погода вчера была дождливая, все время моросил дождь. А сюда приехали – и здесь нас встретила весна. Сегодня бродили с Чапом по холмам. Видно далеко-далеко. И я все время вспоминал Катюшу. Ведь мы с ней бродили по этим холмам. Милая Катька… Союзные державы сделали предупреждение германским сателлитам о последствиях их сопротивления. Интересно, как это повлияет на Финляндию. Эх, скорее бы нам с финнами воевать!
27.05.44. 22:10. 21-го поехал в командировку туда, где Е. Матвеева. Сутки провел в гарнизоне у девушек. 24-го в 3 ч. ночи вышел, в 5:30 сел в поезд. Приехав в Ленинград, зашел к жене Зука. Зук лежит здесь в госпитале, в Т. А потом пошел к Катюше. Это был чудесный день. Катюша очень мило меня встретила. Она замечательная. Мы с ней ходили ко мне, на 6-ю линию, смотреть комнату, потом гуляли. Вечером она провожала меня на вокзал… Прошлую ночь дежурил по редакции, вымотался. А утром пришла Лиля – она теперь неподалеку от меня находится, в учебном батальоне. Ну, она все такая же… От Катюши, вернувшись из Ленинграда, получил два письма. Оба хорошие. Милая, милая Катя. ЛЮБЛЮ… За эти дни ничего не написал. Ни строчки.
3.06.44. Вечер. От Кати – ни строчки. Тоска, Господи, какая тоска. Скорее бы у нас начались действия боевые… Холодная погода. Ну и весна, все одно к одному. Тоскливо.
5.06.44. Вечер. Всякие неприятности одна за другой. Хочется пулю в лоб пустить. Тоска. Никогда меня так не тянуло к этому. Глупо хотеть смерти. И от Кати – ни строчки. Я чувствую, что это не простое молчание… Погода улучшается. А от этого почему-то еще грустнее. Все прошло. Юность, счастье… А и было ли у меня в жизни счастье?
6.06.44. Вечер – ночь. Похоже, что открыт второй фронт. Войска союзников высадились на побережье Северной Франции… От Кати нет ни строчки. Нет, это недоброе молчание. О, какая тоска. Ведь я ее люблю. Люблю. Никого так не любил. Надо забыть ее, забыть. Не надо слать ей писем и телеграмм – ведь это же унизительно: она не отвечает. Но люблю… Установилась теплая погода, цветут ландыши. Какой запах! И как грустно все это. Я, кажется, понемногу с ума схожу. Скорей бы начинались военные действия! Скорей бы!.. Письма от Галины Николаевны. Вот она меня любит. А зачем?.. Очень давно не пил. Надо бы напиться. Надо напиться до одурения, до забвения всего. Катя, Катюша…
7.06.44. Вечером. Сделал стихотворение в номер… ЦВЕТУТ ЛАНДЫШИ… Ходил на телеграф. От Гали телеграмма. От Кати нет телеграммы и писем нет. Я совсем другим стал за эти дни. Ничего не ем, не сплю. Господи, хоть бы военные действия начались бы скорей… А в природе сейчас прекрасно. Все цветет. На горе есть сад, там яблони цветут. И стоят белые ночи, и соловьи поют. Я дежурил эту ночь, и выходил на крыльцо, и мир был прекрасен. Светлые сумерки, и пенье соловьев, и туманная дымка над озером. И от этого еще грустнее. Я сейчас ни к черту не годен. Совсем другой человек, я устал от всего. Хоть бы умереть за Родину по-солдатски. Ничего, ничего тогда не будет меня мучить. Что сейчас делает Катя? Может быть, с другим, с другим… О, черт побери все это. Надо ее возненавидеть. В конце концов я ее возненавижу. Милую Катю. Нет…
9.06.44. 20:00. Что-то будет. Союзники тоже наступают. И у нас что-нибудь да будет. Утром сильно гремела артиллерия… От Катюши нет известий. Милая, что с ней? Как мне не стыдно, где моя гордость? Ведь раз она не пишет – значит… Значит, не любит больше. А я выдумываю всякие утешения. Забудь о ней, забудь!
9.06.44. Позже. Письмо от Катюши. Очень холодное. Даже без «целую» в конце. Лучше бы не писала. Хочу попроситься в Ленинград на завтра. Не знаю, отпустят ли. Хочу разрубить все узлы.
Последний месяц выдался у Шефнера особенно нервным. И казалось бы, без видимых причин. Правда, нагрянула во всей своей красе весна, в цветущих заброшенных садах пели соловьи, стояли белые ночи, природа ликовала, а газетно-армейская жизнь осточертела донельзя. И еще – сердце разрывалось в разлуке с Катей. Тут поневоле померещится невесть что и усомнишься – а был ли ты счастлив? И что ждет тебя в будущем?
После короткой задержки, когда на финском участке фронта наконец-то началось наступление, записи возобновились совсем с другим настроением.
27.06.44. Попытаюсь восстановить в памяти все, что произошло за это время – т. е. с 10 июня по сегодняшний день. Итак, 10 июня я поехал из Т. в Ленинград – главным образом для того, чтобы повидать Катюшу и попрощаться с ней, – ибо уже начинались военные действия у нас. Утром приехал в Ленинград и пошел к Димке. Он угощал меня коньяком. Выпили изрядно. Я лег на диван и спал до двух часов дня. Потом пошел в Союз писателей. Оттуда к Катюше. Утром 11-го пошел с Катей на острова. Там было очень хорошо. Мы сидели у реки на старом, поросшем травой дзоте, возле огорода, у самой реки, и день был ясный, и вообще все было хорошо в этом мире. Катя была ласкова и мила (и капризничала мало). На ней было новое ее красное платье. Оно к ней идет, но еще больше к ней шло черное, которое она накануне, 10-го, надела. Все это мелочи, может быть, но Катюша сейчас от меня так далека, что мне дорога каждая мелочь, связанная с нею.
В «ЗП» я должен был вернуться утренним поездом, но так как задержался у Кати, то решил ехать дневным – будь что будет. С дневным тоже не поехал – никак не мог распрощаться с нею. Поехал с 6-часовым вечерним. Когда приехал в Т. (11 июня), то еще с пригорка увидал, что «ЗП» уехало – не было видно машин на обычном месте. В тот день шел дождь, и я изрядно промок. Сушился у печки в опустевшем доме. Ждал машины. Лежа на полу, написал письмо Катюше. В последний раз обошел Т. Ведь здесь я с Катюшей познакомился в 1942 году. Вечером пришла машина. Помогал грузить бочки с горючим. Ехал на бензиновой бочке и на ходу ел кашу из котелка – дал шофер. По всем дорогам двигались – шли и ехали войска. Шло наступление, в этот день были взяты Терийоки… «ЗП» переехало в В<уотто>.
Поселились в финском доме без стекол и со следами разрушения от снарядов. Рядом был разбомбленный дом. Столовая была в соседнем доме, и у столовой, около веранды, валялась человеческая ступня – здесь кто-то на мине подорвался. Мин кругом было много. Ночью спал на сеновале (койки мы побросали для облегчения) и услышал взрыв вблизи где-то. Это рядом в поле боец подорвался на мине. Оторвало ногу. Кричал мучительно.
В В. жили три дня, но я меньше, так как уехал с бригадой на передовую. Поехали в N-ский корпус, проехали клм 150, колесили по дорогам мимо хуторов и деревень…
Была светлая, но холодная ночь. Невдалеке от Выборга пришлось остановить машину – через дорогу шел бой, выбивали группы финских автоматчиков. Потом поехали дальше. Под Выборгом – трупы, подорвавшиеся машины, воронки. Над Выборгом – дым и зарево. Въехали в Выборг. Я никогда не был в этом городе, и эталона для сравнения не было. Да и вообще тут эталонов не подберешь. Это было нечто невиданное. Большой город, только что взятый с боем. Горели большие здания. Зияли выбитые витрины. Кое-где лежали трупы. Мало, впрочем. Серьезного боя в городе не было.
Бродили по магазинам, по покинутым квартирам, забрели на завод минеральных вод, в кино, в банк, в гостиницу. Всюду следы поспешного бегства. В квартирах – вещи, узлы, чемоданы. Трагическое впечатление производят всякие детские вещи, брошенные при бегстве куклы, переднички и т. д. Я на трофеи не льстился. Но все же захватил бумаги и конвертов в магазине. И еще пудры. А потом я долго бродил по этому городу. Пламя как-то спокойно, деловито ворочалось в этажах, вылезало из окон с шестиэтажной высоты. Был в порту – он, как говорят, почти не поврежден. Над городом летали немецкие самолеты, кое-где бросали. В покинутых домах было тихо. Странно и интересно было бродить по этим улицам, заходить в дома… Еще из трофеев мы взяли пива и поели меду. Странный у финнов хлеб – сухой и плоский.
Всех впечатлений не опишешь, не стоит и разбираться.
Из Выборга выехали днем. По дороге проехали две железнодорожные станции, где платформы были сплошь завалены всякой домашней утварью. И всюду масса сельскохозяйственных машин. Не успели вывезти финны. Видали хутор, возле него убитый финн – лежит в шляпе и с папиросой в зубах. Рядом разбитый пулемет и ленты валяются. А в стороне – зарезанные (чтобы нам не достались) куры. А домов финны при отступлении в эту войну не жгут. Не успевали, что ли? Или надеются вернуться. Очень много новых домов, построенных, судя по светлым бревнам, в прошлом году. Есть и недостроенные дома, и немало.
Когда вернулся из Выборга в Вуотто, то «ЗП» там уже не было. Переехало в какое-то финское местечко дальше. День провели в Вуотто, занимались тем, что стреляли по бутылкам из трофейной винтовки. Я, оказывается, неплохо бью. Потом поехали в это финское местечко, а «3П» оттуда уже уехало. Приехали в X., где и посейчас находимся. Живем в кирпичном доме – здесь была школа. Спим на стульях, пишем и едим на партах. Здание новое, еще не совсем достроено. В лесах. Стекла выбиты при обстреле. Рядом озеро. Там лодки. Впервые за войну катался на лодке. Чудесно…
На передовой бываю почти ежедневно, а то и ночую там. Всего насмотрелся. Трупы – людские и конские, – воронки, надолбы, дзоты и т. д. Все это уже не ново. Несколько раз попадал под довольно сильный артогонь, но пока жив и здоров. Привык к грохоту. Еще не привык к военным дорогам. Меня восхищают военные дороги – со всем их движением, разнобоем, многообразием. Нет зрелища более величественного, чем дороги наступления…
От Кати получаю письма. Еще в Черной Речке написал ей одно серьезное письмо. И несколько резкое. А потом писал ей много. Вчера получил ее письмо с нарочным. Она прислала мне пачку замечательных сигарет, пачку лезвий для безопасной бритвы и спичек. И милое, милое письмо. Катю я помню везде и всюду.
28.06.44. Письмо от Катюши. И в нем – пара сигарет и лезвие. Милая Катя! Сегодня ездил в N-скую часть, к артиллеристам. Без всяких происшествий. В лесу видал труп зайчонка – умер от стрельбы. Еще бы, заяц не человек. Такой грохот. Леса, озера, валуны. Озера, озера, озера. Все это, если отбросить войну – красиво. Очень благородная, сдержанная красота природы… Наши войска пока на месте. А там, в Белоруссии, – продвижение все время. Сегодня приказ о взятии Могилева. Вчера взяли Оршу… Написал письмо Катюше. Стихов не пишу. Устал как черт.
28.06.44. К ночи. Письмо – второе за этот день от Катюши. Это письмо плутало – нет литера. Очень серьезное, очень хорошее, очень милое письмо. Как хорошо, что на свете есть Катя. Где-то там, в далеком теперь Ленинграде, есть милая Катя.
29.06.44. Нашими войсками взяты города Петрозаводск и Бобруйск… За 26-е в «Смене» напечатано мое стихотворение… Открыл купальный сезон. Купался и загорал на пруду. И на лодке катался. Имел глупость оставить на берегу сапоги. Их украли. Положение критическое. Дал добрый человек из команды рваные мне, но это не выход – отдавать надо… Чудесный теплый день. Вот оно, лето! <…> Переехал на чердак. Там тихо и чудесно. Поставил парту у люка над крышей и над самой головой – небо. Перетащил из зала стулья и устроил кровать. Но недолго придется здесь быть… В редакции завелась собака – прибилась финская. Тощий белый пес с острой мордой…
30.06.44. Из Хейнеок переехали в финскую деревушку N, где и развернулись… Потом я пошел бродить по домам. Никак не могу привыкнуть к этим покинутым финским деревням и хуторам. Безмолвие. Сады, огороды, дома, изгороди, сараи и баньки, сельскохозяйственные орудия – и ни души. Упрямый народ. Все ушли. А скот увели, и частью – перерезали. Видел двух кошек – одну, черную, на чердаке, а другую, серую, – в сарае. Обе совсем одичали. Не подходят и фырчат…
На всех тяжелых вещах – столах, шкафах, сеялках – финнами повешены бирки с адресом и именем владельца. Очевидно, они собирались вывезти эти вещи, но бегство было слишком поспешным – не успели… Ел лук – зеленый лук, прямо с грядки. Вкусно. Вдали бьет артиллерия. Сама «ЗП» расположилась в школе – небольшое деревянное здание на два класса. Но оборудование хорошее. Хорошие парты, доски. Везет нам на школы…
Прекрасное утро. Дежурство мое продолжается. Только что прибыл Коростышевский и сообщил, что мы, вероятно, вернемся опять на предыдущее место. Там – события. Ну, что ж – ехать так ехать. А утро сейчас чудесное. Солнце всходит, легкий туман висит еще над полями. А костер наш все еще горит – я всю ночь в него дрова кидал. Печем сейчас в нем трофейную картошку. А птицы поют уже вовсю.
1.07.44. 22:30. Еще не уехали. Дежурил до 8, а потом пошел спать, но заснуть не смог: клопы и комары. Странно, в этом чистеньком финском домике множество клопов. Так и не спал. А потом чуть было не поехал в Ленинград в фургоне, но поездка сорвалась. Потом пошел с Чапом в лес. Там чудесно. Медвяный запах, тишина, солнце светит сквозь ветви сосен. Лежали на траве и глядели в небо, и так хотелось, чтобы Катюша здесь была, рядом. Опять взгрустнулось по ней. Полчаса глядел на ее фото – глаз не мог отвести. А в лесу тихо, только ветки чуть-чуть шумят. <…> Здесь недалеко есть хутор, все строения которого покрашены в красный цвет. И во дворе хутора – кусты белых роз. Больше всех роз люблю белые. Нарвал букет. А кому его поднести? – Катюша-то далеко. Так и увянут. Милая, милая Катя. Как я по ней скучаю!.. В «ЗП» напечатано мое стихотворение «Наводчик Мурашев».
3.07.44. Вечер. Приехали туда, где жили уже. Я расположился в зале на четырех школьных партах, против окна. Чудесное ложе. Уже успел сходить на озеро – выкупаться. Вода теплая. Доплыл до противоположного берега… От Катюши письмо. Очень милое. Молодец Катинька! Как я по ней скучаю, если бы она знала… Нашими войсками взят Минск! Это замечательно!.. Стоит жаркая погода. Я сильно загорел. Еще получил сегодня письма: от Алексея, от Наташи Фурс, от Кобзаревского, два от Галины Николаевны. И (вот от кого давно не получал!) от Терезы. Она хорошая девушка и, по-видимому, любит меня все еще. Но для меня существует только Катюша. На все письма ответил… Лешка, бедняга, судя по письму, тоскует по Ленинграду, по всему прежнему, довоенному. А хороший он парень. До войны мы с ним часто ссорились, а сейчас, хоть и далеко друг от друга, но – друзья. Да, старый друг – лучше новых двух. Димка, да Лешка, да еще Левка – вот все мои друзья, оставшиеся в живых. Нас четверо. И все в разных местах. А Костя, бедняга, уже истлел в земле. И Борька, и Славка… О смерти: я не хочу смерти, я ее ненавижу. Но я ее не боюсь. Надо будет – умру. Недавно мне пришлось побывать под сильным артналетом. Было, конечно, страшновато. Но животного, бессмысленного страха – не было. Кажется, я умею себя держать под огнем. Уж, во всяком случае, веду себя не хуже других… Здесь тоже есть кусты белых роз. За разрушенной киркой (следы старой бомбежки), за финским скучным кладбищем – кусты белых роз. Благородный цветок. Алые розы я не так люблю. В них есть что-то чувственное. А белые – в них больше значительности внутренней. Впрочем, все это ерунда. Философия на мелком месте. Нельзя прозой рассуждать о прекрасном. Впрочем, опять порю ерунду.
6.07.44. Полночь. Вчера в 9 вечера поехали в командировку. Я сидел рядом с шофером. Ехали долго. Потом въехали в зону бомбежки. Вернее, она была несколько в стороне. Грохот зениток, глухие удары бомб. Неприятельских самолетов было штук 20. Над зоной бомбометания стояли, доходя до неба, огромные черные кусты дыма и пыли. А кое-где видны были улетающие в небо круглые черные кольца дыма – как иногда бывает при выстрелах из гаубиц. А в лесу, в полях, над дорогой – всюду висела пелена пыли. Местность там сухая – бор сосновый на песке, травы мало. И поэтому пыли очень много. От стрельбы, от бомб, от движения – над местностью стоит пыльная мгла… Одна высотка сплошь изрыта нашими снарядами. Множество трупов неприятельских солдат. Встречаются и женщины – бритые и в военной форме. Очевидно, из Lorta svärd. Много пленных.
Ночевал у Гринева. Он живет там, как граф, – их редакция занимает довольно уютный финский домик, даже баню топят. Сходили в баню, попарились. Потом пробовал уснуть. Но комары кусали адски. Тогда пошел на чердак – там у них комароубежище. И действительно уснул. Под утро финн стал класть мины совсем близко. Меня разбудили, но вскоре опять уснул… Потом попрощались и пошли в N-скую часть. Идти было далековато. Зной, пыль над шоссе и над землей. У меня и рубашка, и гимнастерка насквозь промокли. А от пыли я стал совсем серый – даже ресницы поседели, стали пепельного цвета – это я сейчас заметил, взглянув в зеркальце. Домой вернулись хорошо – на машине.
Приехав в «ЗП», нашел письмо от Катюши. Черт возьми, как я по ней скучаю. Хоть и некогда скучать, а скучаю. Всюду – она со мной. Сейчас лягу спать, а предварительно помоюсь. Я совсем серый.
7.07.44. Ночь. Вчера получил с оказией два письма от Катюши… Сегодня переехали. Это письмо пишу на новом месте. Впрочем, мы здесь уже бывали. Сижу у костра. Только что прошел ливень. Была гроза. Сейчас грозы нет, но гром с успехом заменяет артиллерия. Впрочем, она далеко. Воздух сейчас свеж. С луга тянет запахом травы и кашки – свежий, медвяный запах. Но комаров – уйма. У костра их меньше, но все же кусают изрядно. <…> Здесь есть котята и две кошки. Одна черная – та совсем дикая. И котята у нее – дикие до крайности. А серая – та ласковая. Симпатичная кошка… А артиллерия-то здорово бьет где-то. Воздух дрожит… Видел дачу Маннергейма. Ничего интересного. Приехали мы сюда под вечер, и я пошел бродить. Попал под обстрел какого-то шального автоматчика. Вряд ди это был финн – просто кто-нибудь из наших солдат пробовал, наверно, трофейный автомат. Прострелило мне брючину – две дырочки. Бродил по брошенным хуторам. Символ запустения: деревянный сруб колодца, и отверстие затянуто паутиной… Спать будем на сеновале… А что сейчас делает Катюша, милая, дорогая Катюша? Если б она знала, как я ее помню… Любимая… Вдали сплошной грохот, а где-то рядом поют ночные птицы. Вся война на контрастах.
9.07.44. Ночь. Письмо от Наташи Фурс. Есть в нем задевшая меня строчка о Катюше. А от Катюши нет письма… Указ о материнстве и браке производит большое впечатление… Днем спал как сурок. А еще прочел 6-й выпуск «Тайны профессора Бураго» Шпанова. Занимательно очень… Появился пес. Финский. Пристал и всюду ходит за нами. Трофейная собака. Прозвали его Лахтарь. Уже откликается… Ночь сегодня прохладная. Жмемся поближе к костру… Один танк третьего дня подорвался на огромной силы фугасе, загорелся. Один из команды танка выскочил, сам объятый пламенем, из горящей машины – и не бросил автомата. Пробежал метров 100. Прижался к валуну – чтоб холоднее было – и умер. Так и умер с автоматом в руке…
15.07.44. 10-го ночью поехал в Ленинград. Ехали семь часов. Два дня и две ночи у Катюши. Был в СП у Голубевой, у Бори Семенова. Много пил. Вернулся вчера ночью.
26.07.44. За эти дни. Сижу все время в редакции. Ездить не прошусь – все интересное кончилось пока. Опять оборона. Сижу сейчас у костра. Ночи уже холодные, дело к осени идет. Поспевают всякие ягоды. Вчера получил письмо от Катюши, позавчера тоже. Ей пишу ежедневно. За эти дни получил много писем от всяких знакомых. И – сенсация – письмо от Гули. Она, оказывается, живет уже 6 месяцев в Ленинграде. И – сверхсенсация – она в своем письме пишет (в том, которое я третьего дня получил), что Ира жива и здорова и приезжала в Ленинград погостить, а с сентября насовсем из Москвы переедет в Ленинград. Дом Ирины в Павловске, как это и было известно, сгорел, но отец ее жив. Гуля пишет, что Ирина тепло вспоминала меня и даже собиралась написать мне письмо. Я рад тому, что Ирина жива. Из первого письма Гули я понял, что ее нет в живых, – и тем больше обрадовался, узнав, что с ней ничего плохого не случилось за годы войны, за исключением замужества. А впрочем, во мне нет к ней никаких претензий – я ее давно разлюбил. Только какое-то теплое чувство. Ведь это была юность. Павловск, весны и золотые осени Павловска, сирень под окном Ирининой комнаты, ее сад, где мы ели яблоки…
28.07.44. Минувшую ночь дежурил. Мне повезло – было пять приказов. Взят Львов, Белосток, Шауляй. Вот где идет война! А у нас тишь и скука. Сегодня впервые в жизни проехался верхом на лошади. Очень понравилось. <…> Ничего не пишу. Одурел от этой жизни. Все время провожу у костра. Здесь идут всякие разговоры фривольного содержания, раздается смех и крепкие словечки. А вообще-то надоело мне здесь адски… Вчера накопал картофеля и нарвал зеленых яблок и цветов и послал с Гришкой, который ехал в город, Кате. Вот какой я хозяйственный мужик! По ночам теперь холода. Близится, близится осень… Сейчас ночь. Сижу на парте у костра. Здесь светло и тепло. Смешная жизнь у нас здесь.
29.07.44. Неприятное письмо от Наташи Фурс. Пишет о Кате всякие вещи, наводящие меня на грустные размышления… Сидим все у костра, а я лежу, и свет падает на эту тетрадку. Ночь довольно теплая. Был прекрасный закат… Был в бане недавно. Стирал заодно белье. А недавно я брюки и гимнастерку выстирал. Все умею… На сердце – грустно и тоскливо. И водки нет, чтобы забыться. Может быть, самое лучшее – сделать крутой поворот. Порвать с Катей. Это очень тяжелый шаг, но потом будет легче. Нет ничего мучительнее этой зыбкости в отношениях, этого недоверия. В конце-то концов, мало баб на свете, что ли? Не обязательно пускать себе пулю в лоб или умышленно лезть под пулю. Можно вышвырнуть из сердца эту женщину. В конце-то концов, я тоже кой-чего стою. Не хочет быть такой, в какую верю и какую люблю, – и не надо. Свет не клином сошелся.
31.07.44. Вчера поехал к Коле в Каркоскелту. Погода была замечательная. Там большое-большое озеро. Песчаный пляж. И много стрекоз вьются над водой. Мы ездили на резиновой надувной лодке глушить рыбу гранатами. Сегодня купался. Валялся на берегу. Чудесно. Сегодня вернулся в редакцию. Здесь меня ждали два письма. Одно от Чивилихина, другое от Димки из Москвы (едет в Свердловск играть). А от Кати – ни строчки. Ни строчки! Ну и я ей не буду слать писем. Сейчас третий час ночи, лежу у костра. Но надо спать.
1.08.44. 18:00. Сегодня знойный день. Обливаюсь водой через каждые 11/2 – 2 часа, чтобы не обливаться потом. Вдали горит лес, и в воздухе пахнет гарью. Я этот легкий запах гари люблю. Это напоминает детство – дачи в Горелове, в Тайцах. Там тоже часто горел лес и торф, и так же пахло. И вот здесь – горит лес вдали, пахнет гарью, безветрие, не смолкая стрекочут кузнечики в траве. Войны почти не видно и не слышно. Только изредка доносятся звуки канонады – и опять тихо. В ворота покинутых скотных дворов влетают птицы, легкие облака стоят в тускло-голубом, от зноя выцветшем небе, и опадают лепестки больших садовых маков перед порогом сарайчика, где я пишу эти строки. А перед обедом я бродил по садам и ел ягоды. Уже поспела белая смородина, красная тоже почти поспела, а черная еще зреет. У самой дороги, ведущей к отдаленному красному строению, растет малина. Ее очень много, и можно идти по дороге и рвать ягоды на ходу. Яблоки постепенно наливаются в саду около хутора, в котором мы живем. Уже розовеют их бока – те, которые обращены к югу. Здесь всего много, больше, чем нам надо. А больше некому рвать все это. Кругом – ни души. Безлюдные хутора, поля, ржаные нивы, заливные луга – всюду безлюдье и тишина. У ржи скоро уже начнут опадать зерна, потому что никто ее не жнет. Только сено кое-где косят – это работают сенокосные бригады от частей. А кое-где уже сметали его в стога. В картофельных полях – их никто не полол и не окучивал – растет лебеда, почти в человеческий рост. Но картошка все равно цветет, и мы каждый день ее копаем… Когда смотришь на все это изобилие, поневоле вспоминаешь страшную зиму 1941–42 гг. – если бы тогда было всего столько. А сейчас ко всем этим благам земным относишься равнодушно… Вчера достал сапоги, правда, рваные, но лучше ходить в своих рваных, чем брать все время напрокат у других. Не люблю быть обязанным – даже хорошим людям. А здесь не все хорошие… От Кати опять, наверно, не будет письма. Ну что ж, ну что ж…
2.08.44. 19:30. Исступленно стрекочут кузнечики, душный пар восходит от травы. Я сижу в большой комнате за столом и пишу дневник, а из окна – стрекотанье кузнечиков, а за стеной – радиорубка, и там сейчас нет приема материала, и поэтому радист принимает романсы из Ленинграда, и какая-то певица с хорошим голосом поет тот романс, который я так хорошо знаю в Катином исполнении. А от Кати – ни строчки. Впрочем, сегодня почты еще вообще не приносили. Ночью. Письмо с оказией (привез Гришка) от Катюши… Огромная луна висит сбоку над лесом. Поля облиты белым светом. Это дьявольски красиво. А ночи уже темные… Письмо от Кати довольно сдержанное. Ну и я ей таким же отвечу… Скоро исполнится 9 лет, как я познакомился с Ириной. Как это сказочно давно. О, как я был тогда счастлив, сам не зная об этом. Я сижу сейчас у дымного костра, в глухом краю, в Финляндии, но в моей памяти – звездные ночи Павловска, аллея белых берез, парк, сад, где цвели яблони веснами. И Ира.
3.08.44. Дежурю по части. Опять бессонная ночь. Прошлую ночь я почти не спал. Бессонница. И с чего это – ведь у меня был все время очень крепкий сон. Нервочки, товарищ… Сегодня прохладный день. А у меня, как назло, сапог нет. Хожу в тапочках, как в санатории. Сапоги сдал на обмен, но новых еще не привезли. Вид в тапочках у меня забавный… Сделал стихотворение для «ЗП».
5.08.44. Ночь. Сижу у костра. Рядом Коля Новоселов. В стороне привязана лошадь. Здесь же сидит какой-то охотник из соседней части со своим ружьем. Романтическая картинка. Только водки вот нет. А я опять на лошади ездил верхом. Чудесное дело. Ездил шагом и рысью. Но езжу пока, прямо сказать, хреново – ведь второй раз в жизни сажусь на коня… В «ЗП» напечатано мое стихотворение. Кончил стихотворение «На Вуокси», не очень плохо. Только сейчас его не напечатают… Скучаю по Кате. Но уж если она меня забыла, то ничего не поделаешь. Отсюда я могу только письма писать невеселые – вот и все. Но я писем не буду писать ей, раз она не пишет… Ночи уже почти совсем темные. И луна. «Хорошо, что в этом мире есть магические ночи!», как сказал Ходасевич. Мы с Колей у костра читали друг другу стихи – и свои, и Блока, и Бунина, и Гумилева, и Мандельштама, и все, что в голову придет… А по Кате скучать не надо. Бог с ней. Она хорошая и милая, но Бог с ней. Я много из-за нее тоски принял, пора рубить узлы – не любишь, не надо… А яблоки в саду наливаются… Приближаются мои знаменательные даты – 12 августа будет три года, как я в армии, 14 августа будет 9 (девять!) лет, как я встретился с Ириной. Любви к ней давно нет, но дуновение прошлой этой любви порой проникает в душу. Тогда становится грустно, светло и легко… У нас некоторое оживление. Слышна канонада. Подрагивают стекла. Но это все – местное… Сапог до сих пор не выдали. Хожу в тапочках, напоминающих покойницкие туфли. И это офицер! Вид у меня очень комичный. Сам виноват, мудак, – не давай красть свои сапоги.
6.08.44. 23:40. Письмо от Катюши. Большое и хорошее. Два письма от Гали и два от Наташи Фурс. Послал письма: Гале, Наташе Фурс… Сижу у костра и пишу. Кругом сидят все наши и жуют горох – у нас сейчас гороховая эра. Он поспел, и мы рвем его охапками и щиплем здесь. Я сегодня съел его с тонну. Ночь темная, и в небе видны звезды. А в траве, невзирая на темноту, стрекочут кузнечики. Сегодня был прекрасный закат – небо было алое, как роза… Кончил небольшое стихотворение. Не для газеты… Выдали новые, канадские сапоги – черно-желтые. Щеголяю. Я терпеть не могу легкой обуви. Обувь должна быть грубой, тяжелой, чтобы твердо ходить по земле. Эти сапоги как раз по мне… Взят Драгобыч…
Знаменательные даты, о которых Шефнер упомянул в дневнике 5 августа, настраивали на лирический, слегка торжественный лад. 7 августа он записал: «Ночью, под утро, приснился какой-то грустный и хороший сон – и Ирина в этом сне. Утром встал рано. Грустно и хорошо на свете. Я очень помню Иру. Это самая чистая любовь в моей жизни. Да, да – это было прекрасное время. 1935–1940». Та золотая пора осталась в снах. Война повела свой отсчет времени. 12 августа Шефнер подсчитал: «Сегодня три года как я в армии. 365×3=1095 дней. 1095×24=29 900 часов!» Время теперь исчислялось даже не днями, а часами – и каждый из них мог стать в жизни последним. «Три года – большой срок, – подводил Шефнер некую черту. – Я совсем другой. Хуже или лучше? Не лучше и не хуже. Другой человек».
Повседневность оставалась уныло прежней. Редакционные задания давно не составляли Шефнеру труда. Он все чаще писал стихи «не для газеты». 11 августа, между прочим, обмолвился: «Вчера мне вручили орден» (вскоре орден лихо обмыли). И в тот же день последовала запись как бы в извинительном тоне: «В основном принят в партию, еще одна стадия осталась. Очень много трудных вопросов было задано. В истории ВКП(б) плавал – оказывается, я плохо знаю ее. Надо подучиться. А то как-то стыдно…» Настроения у Шефнера импульсивно менялись. По обстоятельствам. 15 августа он радовался: «В мире развертываются события. Союзники высадились на южном берегу Франции. Ура!» Но душевное напряжение все росло, усталость накапливалась гибельная.
16.08.44. 15:00. Ночью было очень холодно, утром дождь шел, а сейчас потеплело, и по голубому небу уходят на запад облака. Настроение у меня поганое – и физически чувствую себя плохо, и на душе тоскливо. В такие минуты не хочется жить. Нет, совсем не хочется. Все опротивело. И почему? Сам не знаю. Я, кажется, начинаю понимать этот дурацкий термин – «устал от жизни». Устал – и все… А по Катюше я очень скучаю.
18.08.44. 0:30. Сегодня весь день была серая погода, дождик шел временами. К вечеру стало тепло. Сейчас все – в тумане. Теплый, густой туман висит над полями. У нас спецмашины замаскированы плохо, и из них вырываются в туман белые конусы света. Это красиво. А еще красивая вещь – костер в тумане. Очень красиво…
Сегодня вечером брился у костра. Я теперь научился бриться, почти не глядя в зеркало – на ощупь… Ну, что-то с движком опять случилось – свет замигал. Нет, опять лучше горит. Сейчас я сижу в корректорской. Вместо стола здесь использована плита. Рядом сидит и дремлет Рая. А движок на дворе трещит, трещит. Этот треск движка напоминает мне санаторию «Красный вал» – там я жил поздней осенью 1938-го, и там так же трещал движок. Я бы сейчас хотел быть в санатории, чтобы ни о чем не думать, ни с кем не знакомиться. Бродить по аллеям, регулярно ходить на всякие скучные процедуры, регулярно спать, регулярно есть – в этом есть какая-то прелесть. Вообще, я люблю санаторную обстановку. Есть в ней какая-то отрешенность. Мне нравится этот немного грустный санаторный покой… Союзники приближаются к Парижу… Скучаю по милой Катьке…
19.08.44. 18:00. Ночь была очень суматошная, газета запаздывала, и я устал очень. Лег спать в 10, а проснулся только полчаса тому назад. Какая перемена в природе – утро было пасмурное, а сейчас прекрасный день ранней осени. Только что пришел Алик и принес с почты два письма для меня. Одно от тетки, другое – от Катюши.
20.08.44. 22:30. Звездный вечер. Тепло. Мой любимый август. Почты сегодня еще не было. Написал письмо Катюше. Милой Катюше. <…> После обеда блаженствовал – лежал на койке в нашем домике, в тишине и одиночестве (все обитатели домика разъехались и разошлись), курил и читал «Девушку Севера» Оливера Кервуда. Благодать! Я эту книгу читал когда-то давно-давно и теперь с удовольствием перечел ее. Пусть это дурной вкус – я люблю Кервуда! <…> Сводка (ее сейчас принимают) сегодня хорошая. Опять продвижение. И только на одном из участков фронта немцы нас немного потеснили. А вот на нашем участке – стояние на месте. Будем мы в Гельсинках? Эх, хорошо бы! Слушал по радио игру ЦДКА – «Торпедо». 3:2 в пользу ЦДКА. Это москвичи между собой. А вот ленинградским командам уже, насколько я понимаю, не придется играть в этом сезоне на кубок СССР. Жаль.
Часом позже. Получил письмо от Катюши, очень хорошее. Сразу написал ей ответ. Как я без нее скучаю – ЧЕРТОВСКИ СКУЧАЮ.
26.08.44. 24:00. Несколько дней ничего не записывал. Некогда было. <…> 22-го поехал в Ленинград. Ехали в нашей «душегубке» – так мы называем свой фургон. Ехали с приключениями и поломками. Часа в 4–5 были в Ленинграде. Я сразу же направился в Союз писателей. Взял № 8 (авторский) журнала «Ленинград» – там напечатано мое стихотворение «Первая любовь». И, что составляет главное событие за эту поездку, в редакции «Ленинграда» меня ждало письмо ИРИНЫ. Только подумать – письмо от Ирины! Она помнит меня, вспоминает наши встречи. Она замужем, но не счастлива. Очень грустное и очень теплое письмо… Из Союза направился в ДК, в столовую. По дороге промок, попал под ливень. Было очень весело бежать под ливнем по Литейному. Потом направился к Сильве. Она приехала несколько дней тому назад. И Ася! И Володя вернулся – уже в демобилизованном виде. Сердечная встреча со всеми. Потом я еще зашел в «На страже» и отправился к Катюше. Катюша встретила меня хорошо и приветливо. Милая, дорогая Катька!
Потом, на другой день мы были все время почти с Катюшей. Ходили в гости к Асе и Володе, потом ходили в гости к моим теткам (это уже на третий день). Я пил много пива. Опоздал на машину нашу, и она уехала без меня. Тогда решил еще один день провести с Катюшей – черт с ними, с этими Кусами, можно и опоздать. И опоздал на 1 1/2 суток. Кажется, пока что обошлось без взыскания. Добирался до Кусы почти сутки. Поездом товарным, потом пешком, потом на попутных, потом опять пешком. Ночевал в лесу, в одиноком хуторе, на полу…
Запись от 26 августа 1944 года – последняя в очередной дневниковой тетрадке. Свой военный дневник Шефнер вел и дальше, но продолжение его за 1944–1945 годы не обнаружено.
Впереди была Победа и долгая мирная жизнь. Впереди были стихи и семейное счастье. Спустя полвека (19.9.94) Шефнер в дневнике записал: «50 лет со дня моей женитьбы на Кате! Золотой юбилей! Спасибо Богу, спасибо Судьбе за то, что мне повезло, что Катя – моя жена!»