Первая половина января выдалась спокойной. Благоволила мягкая погода. Сыпал снежок. На юге продолжалось наступление, были освобождены Моздок, Элиста, Нальчик. «А в Токсове, – записывал Шефнер 5 января, – совсем тихо, здесь уже совсем не пахнет войной…» «А в прошлый январь… Вспомнить страшно» (3.01.43). Настроение было паршивое. Хотелось в Питер, но не пускал редактор. А когда 9-го и 11-го Шефнер попал в город, то с Катей Григорьевой не виделся.
Оживление к юго-западу от Ленинграда было все заметнее. Ночами небо над городом освещали прожектора, с Невы доносилась канонада. Там наблюдалось явное движение. «А когда же мы вступим в Павловск? – спрашивал себя Шефнер 14 января. – Я уже отпросился у редактора – как только начнут брать Детское и Павловск, я отправлюсь туда. О, вступить в Павловск! Вступить в Павловск…»
17.1.43. 23:10. Писем ни от кого и никому. Ночью дежурил, днем спал. На душе смутная грусть. Прочел, вернее, перечел Ремарка, а во время войны такие книги читать не годится. Поневоле задумываешься и о своей судьбе. Ну, если я выйду живым из войны – что я найду? У меня ничего не осталось, все развеяно ветром войны. Одна тоска. Но наши войска действуют успешно. Наступление продолжается. Это утешает – ведь кончится же война когда-нибудь.
И вот лаконичная запись за 19.1.43: «БЛОКАДА ЛЕНИНГРАДА ПРОРВАНА». Через два дня: «На Ленинград вчера был налет… Погода чудесная. Деревья в инее – как кактусы, настолько толст слой инея. Фантастически красиво». Ленинград все эти дни продолжали бомбить. «Повреждены многие дома, – беспокоился Шефнер, – в частности, на Большом Петроградской стороны. СВОЛОЧИ! Завтра еду на передовую через Ленинград. Это очень хорошо…» (25.1.43).
2.2.43. 22:55. 26.1 выехал в командировку. <…> Днем на следующий день был у Кати. Частичное примирение. Ходил по Петроградской стороне. На Большом несколько домов разрушено бомбардировкой с воздуха. От ул. Ленина до пл. Льва Толстого проход даже пешеходам по Большому закрыт, ибо в один дом попала бомба и не разорвалась, думают, что замедленного действия. В городе все время тревоги и бомбежки.
Из Ленинграда выехал в N-скую часть. Были на передовых. Ночь провели в боевом охранении. Днем видел финские самолеты над нашим передним краем. Летели низко. Они как-то пестро раскрашены, нарядный вид. Возвращались мы через другую часть. Там удалось поспать несколько часов. Вместо подушки – под головой цинка и диск от ручного пулемета, и спалось хорошо, так что поезд чуть не проспали. Затем ночью бежали два километра до поезда, еле-еле поспели. Возвращались тоже через Питер. В Питере был у Димки. Пили одеколон. В редакцию вернулся еле ноги волоча. <…> С сегодняшнего дня переехал на «новую квартиру» – в соседний с редакцией дом. Здесь гораздо лучше и тише – надоела редакционная суетня. <…> Завтра опять куда-то поеду, как будто в тыл на день. На передовых мне больше нравится. Там есть очень хорошие люди. Настоящие люди.
Ночь на переднем крае. Все бойцы – разошлись по местам. В землянке – один Бабай, не то татарин, не то узбек. Он ни на что не годен, еще не умеет ни держать винтовки, ни говорить по-русски. Его задача – топить печурку в землянке. У Бабая усы, опущенные вниз, и очень грустные глаза. Тяжелая вещь война.
9.2.43. 23:35. Скучно получать умные письма от нелюбимой женщины… Нашими войсками взят Курск… Сегодня ночь, красивая, как декорация (плохая декорация, с расчетом на аплодисменты, как сказал один товарищ). Месяц – над самым горизонтом, яркий, яркий. И очень много звезд. И лунные тени на снегу. Сделал стихотворение «Зеркало». Ничего…
10.2.43. 23:50. Получил письмо с сообщением о том, что Костя Зимкин убит. Он погиб при прорыве блокады. Я сегодня плакал – впервые за очень много лет. Теперь у меня остался только один друг – Димка. Чья теперь очередь? Уж лучше бы – моя… Нашими войсками взят Чугуев.
14.2.43. 22:40. Был в одном полку. Проездом через Ленинград. <…> Дорога в полк была тяжелая. Сапоги промокли из-за снежной слякоти, на машине было ехать тоже очень холодно, дул резкий ветер. Блуждали, ждали машин, ходили пешком, две ночи почти не спали, вымотался я здорово, но впечатления остались хорошие. Да и водки удалось выпить в полку, где написал какое-то стихотворение в альбом одному командиру. Это, во всяком случае, лучше, чем сидеть в редакции… В Ленинграде зашел в «Лен. правду» и дал Маше три стихотв.: «Победа», «Зеркало», «Задание». Но, вероятно, не пойдут.
Хорошие люди солдаты… От Гали сразу три письма. Пишет, между прочим, что денег моих еще не получила. Блядская почта!.. Кажется, подцепил вшей. Тело что-то чешется. Скорей бы в баню и сменить белье. Да черта с два! У нас баня – событие. <…> Сейчас лягу спать, а перед сном буду перечитывать «Республику ШКИД»…
Девушки в Ленинграде сейчас очень доступные. Это объясняется не столько материальными причинами, сколько шаткостью военной жизни (сегодня жива – а завтра снарядом может убить), а еще у некоторых и душевной опустошенностью. Винить в этом их нельзя, только дурак может винить. Но мне не импонируют эти легкие знакомства.
Усталые солдаты идут по военным дорогам. Люди черны от пороха и земли. Там, где прорвана блокада, – нет снега. Вся земля взрыта снарядами. Вот она – война. Победы нам даются дорого. Но какие победы даются дешево?
15.2.43. Ночь. Взят Ростов-Дон… От луны на дворе – или на улице (и то и другое здесь понятия условные) – светло. Белый, нет, синий снег и тени от сосен… Ленинград обстреливают. И притом обстрел сильный, как говорят приезжающие оттуда. Днем была прекрасная зимняя погода. Золотые сосны на голубом небе – и снег. Как чиста и как нежна эта северная природа!.. Я сейчас один в комнате. Один сосед уехал в командировку, другой – выпускающий, и всю ночь находится в типографии. Тихо и даже тепло. Только грязно в комнате. Все трое – отчаянные неряхи, причем я, как это ни странно, самый чистоплотный здесь, из всех троих. Моя койка заправлена лучше, и столик перед койкой сравнительно чист… Получил 100 гр. эрзац-табаку («махорочный»). Что ж, и то неплохо. Курим!
17.2.43. Ночь. Вчера днем был на разборке сарая. Потаскал бревен изрядно, сегодня даже плечи болят. А вообще физическая работа мне нравится иногда… ВЗЯТ ХАРЬКОВ… Минувшую ночь дежурил. Писем не получал ни от кого и никому не отправлял. У нас в комнате нынче тепло, скоро лягу спать и буду перед сном, в постели, читать «Тяжелые годы» Кервуда. Прямо благодать!.. Вчера был в бане. Баня хорошая, но там почему-то чертовски пахнет мазью от вшей, все шайки пропахли. Горячей воды было много, а холодной не хватало, и я, с ведром в руках, голышом выбегал из бани и наполнял ведро снегом. Настроение было веселое, и я все время ржал.
Сугробы в этом году – прямо фантастической величины. Кое-где они выше заборов. Здесь слышны гудки паровозов со станции. Это напоминает Павловск. Даже не верится, что был Павловск, курзал, двенадцать дорожек, – все это теперь кажется вычитанным из книг.
22.2.43. Вечер. За эти дни ничего интересного. Чувствую себя неважно, наверно, грипп. <…> В «Лен. правде» 18-го или 19-го напечатано в искалеченном виде мое стихотворение «Победа». Завтра праздник и будет водка. Это хорошо. Все остальное не веселит, в том числе и дела сердечные. А поэтому сейчас буду писать стихи.
1.3.43. Поздняя ночь. Был два дня в Ленинграде. Там чудесно, хотя и неуютно. В № 5–6 «Звезды» напечатано мое стихотв. о Кирове. Был в Гослитиздате и получил гонорар… Читаю Каверина «Два капитана». Очень хорошая книга. Странно, что я ее раньше не читал… От Гали два письма. Письма хорошие. От Бори Семенова письмо… О СЕРЬЕЗНОМ. Ночь с 27 февраля на 28-е мы с Катей просидели, проговорили. Сидели рядом, обнявшись, у печки. Так всю ночь мы сидели, и спать не хотелось ложиться. А потом… потом я ее поцеловал, и это был самый нежный и самый счастливый поцелуй в моей жизни… Потом, утром, мы смотрели в окно, и снег нам казался розовым, и на всем, что было, был отпечаток неповторимости. Не знаю и не хочу знать, что будет потом, а сейчас я глуп и счастлив.
Три с лишним месяца Шефнер к дневнику не прикасался.
22.06.43. Два года войны… Ничего не записывал в дневник это время – и нечего было, и обленился. Теперь буду опять вести запись.
За эти дни. 13 мая получил открытку от Кати Павловой из Казани. Она писала, что жива, что помнит меня, что живет в Казани. Затем я получил от нее еще две открытки. Содержание такое же. О себе она ничего не пишет. А я ей, как только получил первую открытку и узнал ее адрес, стал слать ежедневно телеграммы и письма. И вот 15.06.43 получил от нее телеграмму, где она сообщает, что у нее украли карточки, и просит помочь. Я послал ей все деньги, какие есть – 1750 р. Еще телеграфировал Наташе Полевой в Чистополь, чтобы съездила в Казань и помогла. И вообще принял все меры. Я знаю, что без карточек ей очень тяжело, наверно. Но зная это, чем я могу ей еще помочь? Очень тяжело все это, очень грустно.
Сегодня и вчера был в Питере. Ездил провожать Димку. Он уезжает в футбольное турне. Москва, Казань, Алма-Ата. Выехал я в Питер вчера вечером. Ночевал у Катюши на Рыбацкой. <…> Мы с ней гуляли по ночным улицам, а потом сидели до 6 часов утра вместе. Мне очень хорошо с ней. Милая, дорогая Катюша. <…>
В одну из прошлых своих поездок в Питер, в первых числах июня, мы с Катюшей ходили на их огород (предлог), а потом пошли бродить по Каменному острову. Белая ночь, зелень, река, безлюдье. Мы были как в сказке.
Да, в одну из моих поездок в Питер, в мае, меня чуть бомбой не убило. Шел по Фонтанке, днем. Бомба попала в детский дом. Я проходил мимо. Меня отбросило взрывной волной. Потом я помогал вытаскивать ребятишек из развалин. Видал всякие ужасные вещи… А перед этим я прощался с Катюшей на Невском, 26, и прощательный поцелуй затянулся. Эти несколько секунд и спасли меня. А то бы прямо под бомбу. Так что Катюше я жизнью, можно сказать, обязан.
Еще за эти дни: болел (что-то вроде малярии), получил медаль «За оборону Ленинграда», получил от Чивилихина письмо. Встретился в Питере с приехавшим туда на 3 дня Гитовичем, мирился и пил водку.
Стихи о сапере хорошо бы написать, о сапере, который невольно всюду выбирает места для минирования. И даже в мирное, послевоенное время ему мирные поляны будут казаться объектами для минирования.
Еще за эти дни. Был на передовой, там, где когда-то был Белоостров. Впечатления (зрительные) сильные. Здесь чувствуется опустошение войны. Ну а огневой активности при мне неприятель не проявлял. Раз только мину бросил близко от землянки, и осколки запрыгали по земле. Еще я попал под огонь финского снайпера, но, видно, снайпер был…ый.
Сегодня говорил с Панковским. Черт побери, лучшие лирические довоенные стихи мои не войдут. Добавил в книгу сегодня 3 новых стихотворения:
1. Взморье (новое). 2. Вместо письма. 3. Два года.
28.06.43. Вчера утром машиной выехал в ЧР к Матвеевой. Ночевал у девушек, в их землянке. Почти не спал. Клопы, тараканы и мыши. Мыши забавны. Утром вышел оттуда, прошел несколько клм. до ППМ, там ждал машины. По пути к ППМ, на дороге, где много воронок (вчера и сегодня ранним утром финны били по дороге), трогательно гадал на ромашках на Катю (Григорьеву). Один раз вышло «любит искренне». Еще ел недозрелую землянику по обочинам дороги. Вернулся в редакцию сегодня на машине часа в 4 (16 ч). На машине ехать было чудесно – шофер гнал лихо. Ах, как я люблю скорую езду!
В начале июля лили дожди. Погода выдалась холодная, не ко времени осенняя. Настроение было неважное. «Сегодня, – отметил Шефнер 3 июля, – нам зачитали сообщение ПУРККА о генерале Власове. Это дело серьезное». Не позволяя себе киснуть, Шефнер писал много писем. Жажда писать письма и желание получать их в ответ словно соперничали, контакт, пусть ненадежный, – с близкими, с друзьями, с довоенными знакомыми – был крайне необходим. Диалог с ними отвлекал от фронтовой бессмыслицы и связывал с заблокадным миром. К своей переписке Шефнер был дотошно внимателен, письма воспринимал как некую компенсацию душевного общения. И литературную компенсацию тоже – стихи для армейской газеты и даже лирические для себя потребность писать никак не удовлетворяли.
8.07.43. Два дня был в Ленинграде. Сдал в «Звезду» Голубевой на всякий случай (вряд ли будут напечатаны):
1. Когда-нибудь.
2. Через год.
3. Я серым мохом…
4. Наступление (Ленинград).
5. Испытанный солдат.
Сдал для книги два стихотворения:
1. Испытанный солдат.
2. Ленинградка.
Был на радио, надо сдать туда стихи Малкиной.
Ночевал в квартире у Катюши. Катюша, как всегда, чудесна и обаятельна.
Был у Ольги Александровны на ул. Стачек. Там часты обстрелы. Я тоже попал под обстрел. В том районе много разрушений, куда больше, чем в центре. Заходил на квартиру к Боре Цуханову, там узнал кое-что о его смерти.
Он умер в армии от голода в декабре 1941-го. В квартире пусто. Только девушка какая-то там живет в комнатушке. Вся семья Цухановых вымерла – а было пять человек. Я ходил по пустой квартире, рылся в книгах, раскиданных по столам и на полу. Ох, как это мрачно. Взял на память монографию о Сезанне, распрощался с девицей и ушел.
Много ходил по ленинградским улицам. До изнеможения. Какая тишина, какое безлюдье на Васильевском острове, на моей Шестой линии… Третий день идут бои на Орловско-Курском и Белгородском направлении. Наши на этот раз держатся хорошо. Немцы почти нигде не продвинулись… Опять сегодня дождь. Вчера была хорошая погода. Ленинградцы теперь не любят хорошей погоды – в хорошую погоду и бомб больше, и обстрелы чаще.
9.07.43. Вчера был юбилей (2-летие) части. Выпили. Получил благодарность в приказе по армии. Но водки маловато было… Написал письма: Кате Павловой, Галюше, Наташе Кышевой… Погода улучшилась. Лежал три часа на траве, грелся и читал «Саламбо» Флобера – черт знает в какой раз. Прекрасная вещь… В «ЗП» напечатано мое стихотворение «Испытанный солдат».
10.07.43. Англо-американские войска высадились в Сицилии. Это уже подобие второго фронта! Письма получил: от Гитовича, от Лили. Письмо послал Катюше, в Ленинград. <…> Была сильная гроза. Люблю грозы!
12.07.43. Прочел «Николая Курбова» Эренбурга. Раньше не читал. А интересно… Приехавшие из Ленинграда говорят о сильном обстреле. Бьют немцы шрапнелью. <…> В Сицилии союзники уже три города взяли. Хорошо.
13 июля Шефнер записал: «Надо делать стихи для „ЗП“, но в голову ничегошеньки не идет». Погода установилась жаркая, поспевала малина («бродил по кустам и жрал»). Он купался. Читал Эдгара По и Стефана Цвейга. По поводу Голсуорси сожалел: «Насколько хороши его ранние рассказы („Человек из Девона“), настолько скучны его романы. „Сага о Форсайтах“ – скучнейшая вещь. Есть романы хорошие до скуки, но тут даже не это». 16 июля отметил: «Главное событие дня – телеграмма от Катюши из Ленинграда. Сообщает, что сдала первый зачет». Шефнер этому несказанно радовался. А еще тому, что наши войска успешно наступали на Орловско-Курском направлении. Настроение у него поднялось. 19 июля: «Ночь была прекрасная. Во время дежурства сделал два стихотворения». Соседи по фронту тем временем оживились. «Ах, мне бы туда, – сокрушался Шефнер, – у нас тишина, как в санатории» (23.07.43).
22.7.43. 22.00. Сегодня письмо от Катюши из Ленинграда и от Миши Марьенкова. Вчера писем не получал. Сам эти два дня писем не отправлял… Вчера ночью в мою хибару заскочила жаба. Очень забавное существо. Глаза отливают золотом. Я ее посадил в чайник и кормил мухами. Сегодня выпустил. Пусть идет куда хочет. <…> Купаюсь три-четыре раза в день… Отчислили Гринева за пьянку. Жаль его. Не умеет пить человек… Очень хорошая погода стоит. Стихи что-то не пишутся. Раньше летом я ничего не писал.
26.07.43. Около 24:00. Был в Ленинграде с 24-го по сегодня. В Ленинграде тяжело. Обстрел идет почти непрерывно. Населению очень тяжело. Люди изнервничались. Скоро ли эту немецкую сволочь отгонят? Пока взято только Арбузово. До Ленинграда поезд не дошел, только до Кушелевки. У Финл. вокзала много попаданий… Ночевал обе ночи у Катюши. Бедная Катюша, ей очень невесело. Милая, милая Катюша. Одну ночь мы почти не спали, мы лежали рядом, и я ей болтал всякие забавные вещи, чтобы ей не так страшно было. А снаряды свистели и потом рвались где-то близко, и стекла звенели. Я теперь очень боюсь за Катюшу. Сейчас с юга сюда доносится непрерывная канонада. Или это с Невы, или из Ленинграда… Был в Союзе писателей и в Гослитиздате. Книга движется. Вышел № 6 (13) журнала «Ленинград». Там напечатано мое «Зеркало» и «На Петроградской». Получил авторский экз. и гонорар. Хотели мы с Катюшей в кино сходить, но из-за обстрела билеты не продавались.
Вернулся в свой монастырь сегодня вечером. Здесь все так же. Все то же озеро, та же зелень. Купался на озере полчаса тому назад, в темноте, при свете звезд. Это чудесно. Но все эти радости отравлены сознанием того, что творится в Ленинграде, беспокойством за Катюшу. И всю эту тишину я променял бы с радостью на Ленинград – лучше жить под обстрелом, но в родном городе и ближе к Катюше.
28.07.43. Стихи не пишутся. Ничего в голову не идет. Обидиотился от тихой жизни… Приятно настоять на своем, но еще приятнее настоять спирт на малине. Острота в духе Пруткова.
29.07.43. Писал «юмористические» стихи об уходе за конем. Плохо у меня газетный юмор получается.
1.08.43. Был в Ленинграде. Готовы гранки «Защиты».
3.08.43. Написал стихотворение «Шиповник». Ничего как будто.
7.08.43. 23:15. Три дня был в Ленинграде. Два дня шла дискуссия в Союзе писателей. А сегодня было совещание в ДК. Два раза удалось изрядно выпить пива. Один раз попал под обстрел. Две ночи ночевал на Рыбацкой, одну ночь в надстройке у Володи. Был пьян и не мог дойти до Петроградской… Книжка двигается тихо. Обложку художник уже сделал. На дискуссии Инбер неплохо отозвалась обо мне. На совещании докладчик неплохо отозвался о моей работе в газете… Катя чудесна и очаровательна, как всегда. Обстрелы города продолжаются. <…> Сводки хорошие. Наши наступают на Харьков.
9.08.43. 23:45. Ночью дежурил, днем спал. Погода начинает пахнуть осенью. Серенький денек, накрапывает дождик изредка. Это моя любимая погода. Еще люблю золотую осень, когда небо ясное и печальное и листья падают на дороги… Сводка хорошая. Наступление наше продолжается. Получил сегодня из Л-да телеграмму от Катюши. Вчера я ей послал две телеграммы. Получил письмо от Кати из Казани. Послал письма: Катюше в Л-д, Власову, послал бандеролью № 6 «Ленинграда» с моим «Зеркалом» Гале в Игарку и Л. Кондратьевой. Стихов не писал. В Ленинграде много ходил, натер ногу. Болит.
12.08.43. 16:30. Два года как я в армии… Серая погода. Ветер. Тучи. Ничего не пишется. Сводки хорошие. Наши идут на Харьков. Ленинград все время обстреливают. Да, два года в армии…
14.08.43. 23:55. Писем не получал. И не посылал… Стоит осенняя погода. Ветер, дождь изредка. В моей хибаре холодно и неуютно. Сижу в шинели. Сводка сегодня похуже. Темпы несколько замедлились. Но наши войска совсем близко от Харькова, вот что хорошо.
8 ЛЕТ ТОМУ НАЗАД 14.08.35 Я ПОЗНАКОМИЛСЯ С ИРИНОЙ.
Сегодня кончил стихотв. «Нежность». Как будто ничего… Ветер. Ночь. Орудийные вспышки. Изредка доносит ветер грохот. Идет война. А где сейчас Ира? Где ты, Ирочка…
16.08.43. 23:50. Телеграмма от Катюши из Ленинграда. Наконец-то! Я так беспокоился. Ничего не пишется. Совсем отупел. Погода улучшается. Сводка неплохая. Письма получил от Алексея и Наташи. Выдали по 50 грамм спирта. Мало выпить – это хуже, чем ничего не выпить. Хочется еще. Грамм бы 300. Набрался терпения и пошел в госпиталь лечить зубы. Боль адская была. Положили мышьяк. С 9 утра до 3 дня были занятия по изучению оружия. Интересно.
17.08.43. 24:00. Сводка средняя. Союзники заняли Мессину. Письма послал: Катюше в Л-д и Голубевой в «Звезду» (со стихами «Испытанный солдат» и «Шиповник»). Послал телеграмму Катюше в Л-д. Прочел «Счастье епископа Валентина» В. Иванова. Интересно пишет. Я раньше не читал этих рассказов. Ни хера не написал за день. Сейчас прекрасная лунная ночь.
18.08.43. 24:00. Союзники полностью заняли Сицилию. <…> Опять был у зубихи. Вынут мышьяк. Явиться через 3 дня… Дождь шел весь день. Сейчас светлая лунная ночь. Ничего не написал за день. От Катюши из Л-да нет ни строчки. Забыт…
22.08.43. 24:00. Вчера ко мне вечерним поездом из Л-да приехала Катюша. Уехала сегодня вечером. Катюша чудесная, как всегда. Время провели чудесно. Гуляли далеко, лазали по холмам и оврагам за малиной. Идиллически пили молоко, бродили при лунном свете. Погода тоже была чудесная. И в небе было много звезд. А в стороне Ленинграда вчера ночью видны были гроздья факелов, висящих в воздухе, и зеленые и алые огни трассирующих снарядов и пуль крупнокалиберных пулеметов. Но, судя по всему, это не немцы налетали на Ленинград, а наши самолеты бомбили район Урицка (примерно). Так что это не грустное зрелище, а наоборот… Писем ни от кого и никому. Ничего не пишется… Сейчас луна, звезды, и на горизонте – свет факелов, и вспышки бомб, и разрывы зенитных снарядов. Это, возможно, работает наша АДД где-нибудь в районе Урицка.
25.08.43. Писем не получал. Послал Катюше в Л-д две телеграммы и письмо. Прошлую ночь дежурил и читал рассказы Бунина. Они читаются как стихи. Сейчас ночь, черная и сырая. Лягу спать.
27.08.43. Был в Ленинграде у Катюши. Катюша угощала водкой. Был у нас серьезный разговор. Но сейчас у меня все спуталось в голове, напишу завтра… В Ленинграде спокойно. Ни одного разрыва. Даже необычно как-то… Книга движется…
2.09.43. 29-го и 30-го у меня была Катюша, потом я поехал через Ленинград в командировку в Песочную. Вчера в Ленинграде был у Катюши и ночевал у ней. Я все больше и больше люблю ее… Она обаятельна и мила, да и не в этом дело. Просто дело в том, что люблю… Сейчас прекрасная звездная ночь. Где-то за Ленинградом – вспышки бомб и выстрелы зениток. И не понять – мы это бомбим или нас. Наверно, мы. Сводка сегодня очень хорошая. Заняты Сумы и еще несколько городов. В Ленинграде было чудесно. Ходили с Катюшей в кино, смотрели «Миссию в Москву». Картина плохая. Письмо от Гитовича и три письма от Галины Александровой. Видно, ей очень скучно. Я послал ей открытку. Еще послал открытку Гале. Обстрелы Ленинграда прекратились. Ленинградцы ожили, настроение у всех хорошее.
5.09.43. Вчера вечером приехала Катюша ко мне, сегодня вечером уехала. Милая Катюша… Время мы провели очень хорошо. Только у меня грипп, черт его побери, насморк и кашель адский. <…> Погода ясная, но холодная. Сводки хорошие. Ничего не написал за эти дни.
Больше месяца Шефнер к записям не обращался. Потом объяснил: «Лень…»
13.10.43. Вышла из печати моя книжка стихов – «Защита». Получил авторские экземпляры. День с Катюшей. Милая. Я почти счастлив… В городе обстрел, и довольно сильный. Когда шли с Катюшей по Фонтанке из Дома Маяковского, снаряды ложились где-то недалеко… Есть отдаленная возможность поехать в Москву, в дом творчества.
14.10.43. Люблю Катю. Черт побери, жизнь не такая уж плохая вещь!
15.10.43. В Москву! В Москву! Уйма хлопот. Сейчас еду в Ленинград. Ночую у нее.
17.10.43. Столько возни, что не верится в то, что поеду… Катя прелестна. Я совсем переменился. Начинается что-то похожее на счастье.
23.10.43. В Москву, по-видимому, не удастся поехать. Слишком много возни. Мне уже расхотелось. И от Катюши не хочется уезжать.
26.10.43. Если я буду жив, то в первый день после окончания войны мы с Катей запишемся в этом самом загсе. Вот так-то!
27.10.43. Что счастье? Счастье – это Катюша. А грешно быть счастливым во время войны. Я почти счастлив. Нет, нехорошо быть таким счастливым. Есть ли ровное, спокойное, перманентное счастье? Нет такого, пожалуй. В это я все-таки не верю. Счастье – это взлет. А потом все мы шмякаемся о землю. Мрачная философия, ну ее к черту. Не будем анатомировать Фортуну, а то она умрет под ножом.
28.10.43. А в Москву все-таки еду! Ура! Но какой ужасной возни это стоило. Канцелярщина невыносимая… Ничего за это время не написал, лодырь! Влюбленный идиот! А впрочем, все чепуха. Он любит ее, она любит его, хотя меньше, чем он ее. Ах, как все хорошо! Нет, Катя – лучшая в мире. Все слова – ничтожны.
29.10.43. Сегодня уезжаю. Не хочется уезжать от Катюши, тем более что в городе обстрелы. Да хранит ее Бог! А есть Бог? Коли с Катей ничего не случится за этот месяц, то, значит, есть. Ну и болван же Вы, Вадим Сергеевич!
30.10.43. Вчера поехать не удалось. Еду в Москву сегодня в 11 вечера с Финляндского вокзала. Уже есть билет. УР-А-А-А! Милая Катинька!
2.11.43. Я в Москве. Вернее, я уже не в Москве, а в Переделкине, в доме творчества. Здесь очень мило.
Ехал так. 30-го вечером поехали с Катюшей на Финл. вокзал. Катюша меня провожала. Простился с милой Катюшей. Сел без особой возни в вагон, на боковую полку, получил спальные принадлежности. Поехали. Ехали три дня и две ночи. Через Волхов, Тихвин, Неболчи, Угловку, Бологое. В Волхове поезд стоял долго, часов шесть. Здесь пожрал в продпункте. Ужасное впечатление произвел на меня этот город, Волхов. Разрушений мало, но на всем мерзость запустения. Вдобавок была слякоть, серая погода, мелкий дождь.
В Москву прибыл сегодня утром и сразу же поехал в Литфонд, там уплатил деньги за путевку и поехал в дом творчества, с Киевского вокзала. Здесь хорошо. Дачи в сосновом лесу, по деревьям прыгают белки, тишина.
3.11.43. Был в Москве. Послал две телеграммы Катюше. Москва уныла. Народу много, но народ выглядит неважно. Москва очень опустилась. Грустно… Начал писать нечто вроде поэмы. Написал Катюше письмо.
5.11.43. Ничего с поэмой не выходит. Катюше за это время послал пять писем и несколько телеграмм.
7.11.43. Скучаю по Кате. Ничего не пишется. Напьюсь сегодня.
11.11.43. Послал телеграмму Кате. От нее ничего. Сегодня ей 21 год.
15.11.43. От Кати – телеграмма. Но очень холодная, даже без «целую». Что такое случилось?.. Грустно.
16.11.43. Поэма движется. Погода стоит переменная – то снег, то слякоть. Я похудел и оброс щетиной. Много пишу.
17.11.43. От Катюши телеграмма. Телеграмма сдержанная. Ни одного ласкового слова. Мне начинает казаться, что что-то изменилось в ее отношении ко мне… Что касается поэмы, то она не выходит… Очень много здесь всюду инвалидов войны. В Ленинграде мы этого всего не видим. А здесь – очень много. И много нищих в поездах. Поют по вагонам. Да, невесело. В Москве я бываю редко. Мне нравятся московские переулочки. Они очень уютны.
24.11.43. Сухая телеграмма от Кати. Стоит унылая погода, грустно, хочется в Ленинград.
27.11.43. Завтра еду в Ленинград. Уже снялся с учета у коменданта. Теперь надо билет достать.
1.12.43. Я в Ленинграде… Лучше бы не приезжал. С Катей все кончено. Разошлись навсегда. Господи, какая тоска. Жить мне совсем не хочется. Я не ожидал этого. Нет, я ничего не понимал. Ни слова о ней больше.
Что-то тогда действительно произошло, какая-то встряла помеха… Но не стоит и гадать – какая. В подобных ситуациях случается всякое, тут властвует своя, порой экстравагантная логика. В глазах влюбленного – да еще столь простодушного поэта! – пустяковая мелочь, мимолетный юный каприз может вырасти до размеров неразрешимой драмы. Однако непонимание живо сменяется согласием, радость вытесняет тоску, обиды развеиваются, как дым, – когда любовь возвращается.
Любовь требует терпения и возмужания. Ступени такого мучительного возмужания и запечатлевает шефнеровский дневник. Причем характер и тональность записей постепенно меняются: все сильнее дает о себе знать писательская жилка.
2.12.43. Снова в редакции. Здесь все по-прежнему, по крайней мере в природе. Впрочем, я совсем не то пишу. В природе тоже перемены. Здесь много снегу. Он и сейчас идет. Нечего мне писать в дневник. Надо только не думать о недавнем. Надо думать о будущем, пусть оно не обещает хорошего. Но не надо думать о прошлом.
2.12.43. 23:15. Сделал стихотворение для очередного номера газеты. Послал телеграммы в Переделкино Асанову, Голосовкеру и Марье Максимовне, хозяйке. Послал 200 р. туда же в уплату за выпитое. Получил у старшины новые диагоналевые брюки, шапку, рукавицы, папиросы и спецпаек. Еще послал телеграмму Галюше. Еще был в бане, хорошо помылся. Сейчас сижу на «гопе». По радио передают песенки из опереток. Очень забавная песенка: «Но все проходит, подругу друг находит…» Я люблю оперетту.
Все холмы – в снегу. Легкий мороз. В природе – все в порядке. Мне хочется прочесть какую-нибудь хорошую, умную и спокойную книгу. Но ничего под рукой нет… От Галюши письмо. Пишет, что живет неплохо. Я очень, очень рад за нее… В Ленинграде сегодня спокойно – так говорят приехавшие… От Галины Александровой получил пять писем. Все письма умные и хорошие, но почему мне так лень на них отвечать? Виноват в этом, конечно, я. Глуп. Нечего считать себя умником. И не умник, и вообще пора начать мыслить.
Дима говорит, что видел в Казани Наташу. Она очень постарела. Седина. Двое детей, муж – теперь уже постоянный, наверно. Наташа… а я был в нее влюблен. Время идет. Нет – сказано в какой-то древней книге – время стоит, мы идем. А идем-то все-таки к смерти. Старая истина. Кости Зимкина нет, Борьки нет, Славки нет, еще нет нескольких миллионов. Впрочем – это война. Блаженны павшие на полях битв. Это мужская смерть. Умирать надо молодым. Старость страшноватая вещь… Лягу спать. Завтра подъем в 9.00.
3.12.43. 18:30. Проявил героизм: пошел к зубному врачу в госпиталь. Но не застал. Повезло. Зато прошелся по морозцу, по хрустящему снегу. Над белыми холмами свисают грифельные тучи, тяжелые и неподвижные. Безветрие. Тишина… В газете пошло мое стихотворение. Стихотворение слабое… Перетащил матрац из летней своей резиденции, из хибары – на «гоп». Здесь тепло. Впрочем, тепло потому, что все утро я топил печку. А так тоже холодноватое помещение. В хибаре все промерзло. Там мерзость запустения. А над столом, заваленным всяким мусором, висит лампочка еще, и к ней пришпилен абажур из газеты – это Катя летом, когда была, своей шпилькой его прикрепила. Я взял шпильку на память. Вделаю ее в дно портсигара… Нет, нельзя так тосковать. Надо дисциплинировать себя, взять в руки. Ведь ничего, ничего, ничего тут сделать нельзя. Надо крепиться. Надо стиснуть зубы и работать. Тогда будет легче.
4.12.43. 22:45. Ходил к зубному. Нужна операция. Ну, что ж… «От боли нет лекарств иных, как только боль сама», – говорит Киплинг. Это мудро, но не утешительно. В особенности если речь идет о душевной боли. Физическая боль уже несет в себе исход боли – чем сильнее боль, тем скорее она кончается. Хоть чем-нибудь да кончается. А тут – черта с два. Не стоит думать об этом.
Ленинградский фольклор. «Стук-стук. – Кто? – Крупа. – Проходи. – Я не так глупа. – Картошка. – Обожди немножко. – Сахар-песок. – Обожди часок. – Масло. – Я на все согласна!» Частушка: «Как на фронте Ленинградском офицеры модные хлеб по бабам растаскали, а бойцы голодные». Ну, это уж неправда. Бойцы сыты. Еще частушка: «У офицера в синих брюках открывается ларек, разрешите прикрепиться на усиленный паек».
Сделал стихотворение для номера, неважное получилось… Галина пишет в своем письме, что у Джека Лондона есть такая фраза: «Я не боюсь смерти, потому что со смертью теряешь сознание своей потери». Может быть, это – ключ к отношению к жизни. Мудро… Опять шел снег. Весь день над холмами, как вчера, висели графитовые тучи, тяжелые и тугие. И опять тишина. Нет, ключом фраза Лондона не может быть. Если принимаешь ее за ключ – значит у тебя психология труса. Жизнь надо любить, а смерти бояться не надо, но не потому, что с ней все забудешь, а… Ну, я запутался… А в общем, с собой покончить легко, но это глупо. Страшно глупо. Есть цветы, есть стихи, есть небо, есть воспоминания. Все это есть даже в том случае, если нет счастья.
Получил у старшины новый свитер. А простыней и наволочки до сих пор нет. Впрочем, я привык спать без этой роскоши. Лишь бы тепло было. Сегодня хорошо нажарили печь… Что было год назад в этот день? Было холодно. Жил уже в Токсове. Ничего интересного в этот день не было. Что было два года назад в этот день? Было холодно, жил в Агалатове, было много снегу. Был голод, начало голода. Уже умирали в нашем взводе. Я был уже дистрофиком. Все время сосало под ложечкой. Еще жива была мама, Галя жила в Ленинграде, еще приходили письма от Кати Павловой, еще был жив Костя. Еще не знал эту Катю. Что было три года назад? Было все, чего не стало. Был дом, был Павловск, чего только не было… Все ерунда! Завтра дадут водку.
А Ленинград вчера опять обстреливали. Но скоро, теперь скоро это кончится. Вот ради чего стоит жить – чтобы увидеть освобожденный Ленинград, чтобы увидеть освобожденный Павловск… Читать сегодня буду Достоевского. Перед сном. Странно, я соскучился по музыке.
5.12.43. Больше 24:00. Выпили неплохо. Сегодня день Конституции. Было немного весело, танцевали. Я очень соскучился за этот московский месяц по редакции, по товарищам. Кажется, что связан только деловыми отношениями – но попробуй поживи месяц один, без всех – и поймешь, что привык, сдружился с людьми, и скучаешь без них, и радуешься, когда к ним возвращаешься… А котенок Мурысь стал большим котом за этот месяц. А когда я его притаскивал в хибарку, то Катя его гладила и говорила: смешной котенок. А теперь он большой взрослый кот… Пере-пере-перечитывал «Братьев Карамазовых» Достоевского. Несколько раз подряд перечитал главку «Бесенок». Какое жестокое проникновение в человека! Анатомия души! <…> С утра было нежно-голубое небо и мороз. Потом потеплело и появились тучи. Пошел снег. Лыжная погода. Надо добывать лыжи. Ничего не писал. Ничего не идет в голову.
Любовь – страшная вещь. Страшная ли? Или я еще не знаю других страшных вещей? Но ведь был сколько раз близок к смерти. И было страшно. Но не так. Я должен возненавидеть Катю. Но я ее люблю, люблю. <…> Как можно ее возненавидеть? А забыть? Это еще труднее… У нас завелись тараканы. Вот один ползет по столу. Говорят, что тараканы к счастью… Я не должен думать о Кате. Я не должен упоминать этого имени. Жизнь вещь прекрасная. Я люблю не чувства, а оттенки чувств. Смутное напоминание о чем-то в звуках банального танго – что может быть многозначительнее, грустнее и прекраснее? А то иногда просыпаешься утром, и к сердцу прихлынет сладкая грусть. О чем – и сам не знаешь. Но не отдашь ее за счастье… Ложись спать, мудак. И почитай перед сном Достоевского.
7.12.43. Позже 24:00. В Ленинграде сильные обстрелы. Состоялась конференция Сталина, Рузвельта и Черчилля. Теперь есть надежда на второй фронт. Получил телеграмму от Гали. Она шлет привет Кате. Поздно… Лунная ночь. Ничего не написал за день. Тянет в Ленинград, да вряд ли пустят – целый месяц гулял. Читаю Достоевского. Сводка сегодня неважная. Оставлено несколько пунктов под Черняховым. Опубликовано сообщение Информбюро об обстрелах Ленинграда.
8.12.43. Позже 24:00. В Ленинграде обстрел. Сводка плохая. Оставлено несколько пунктов под Черняховым. Писем не получал. Послал открытки: Ал-дру Ильичу, Боре Семенову, Наташе. Сделал стихотворение для номера. Ночи стоят лунные. Холмы блестят, как серебро. Легкий мороз. Мне грустно. В Павловске у белых берез тоже снег. И тоже луна светит. Но может, березы срублены немцами. Милый старый Павловск… Ничего, наверно, от него не осталось. Все это грустно и непоправимо. В какой страшный век мы живем. Хочется вина и музыки. Что за глупые желания. Хочется сидеть в кресле перед огнем, слушать сентиментальный вальс Чайковского и пить легкое вино. Сухое вино! Я не пил его с начала войны!
9.12.43. 22:15. Сегодня ходил по делу километров за 6. Прекрасная зимняя погода. Лес в снегу, голубое небо и тишина. Изредка только слышна откуда-то бомбежка.
Читаю Достоевского. В номере «ЗП» напечатано сегодня мое стихотворение. Сегодня выдали пиво. Приятная вещь. До войны я пил его много. Хорошо было взять в магазине несколько бутылок пива, сарделек, прийти домой, сварить сардельки и пить с ними пиво в своей комнате, и читать какую-нибудь книгу. Я очень любил пиво и сардельки. А когда собирались у Лешки или у Кости, то всегда собирали денег и потом кого-нибудь со жбаном посылали к ларьку. До ларька идти было лень, и мы бросали жребий – кто должен идти за пивом и закуской. Но у Кости пили пиво мы редко – все больше водку. Производили тотальную мобилизацию ресурсов и шли на угол – в магазин. Оттуда возвращались с бутылками и закуской. Ну и тут начиналось веселье. А ведь весело и хорошо нам было. Еще у Кости мы устраивали пельмени. Пельменей всех не съедали, но зато напивались здорово.
10.12.43. После 3:00. Весь день спал, а вечером у нас было кино – «Свинарка и пастух». Хороший фильм. Письмо от Тамары Пылаевой. Послал письма Гале, Тамаре, Наташе. Сейчас лунная ночь. Очень светло. Очень грустно. Тоска.
16.12.43. 23:40. Два дня провел в Ленинграде. Приехали Гитович и Чивилихин. Дружеская встреча. Чтение стихов. 21/2 литра водки. «Астория». Выступление по радио. Все очень хорошо было. Письма получил от Кондратьевой, Бори Семенова. Никому не писал за эти дни. Забыть Катю…
17.12.43. 22:30. Минувшей ночью дежурил. Днем спал. Писем ни от кого нет. И никому не пишу. Невесело мне. Немцы сейчас жгут поселки и деревни вокруг Ленинграда – так я слышал. Неужели и Детское и Павловск они сожгут, разрушат вконец? Всего можно ожидать от этой сволочи. Ничего за эти дни не написал. Ничего не идет в голову.
18.12.43. 20:00. Ничего интересного. Главное событие дня – ходил к зубному. Боль адская… Писем – ни от кого… Лахтарь на допросе говорит переводчице что-то такое, чего она не хочет перевести. Но нач. разведки строго: переведите все. «Он сказал, что у них в полку тоже есть бляди…» Ну и зима стоит, опять тает все. Восемнадцать дней без Кати. Да, все это грустно. В госпиталь при мне привезли раненного в череп. Его внесли на носилках в приемный покой. Его тошнило чем-то зеленым. Руки у него парализованы. <…> Ходил по той дороге к оврагу, где ходил летом с Катей. Катя, Катя…
19.12.43. После полуночи. Сводка хорошая. Наши войска продвигаются. Сегодня немцы опять обстреливали Ленинград. Сволочи, сволочи! Сделал стихотворение для номера. Смотрел фильм «Возвращение». Дерьмо. Розовые слюни. Опять был у зубного врача. Мороз. Вчера вечером возился долго с поэмой. Очень медленно двигается дело. Писем не получал и не писал. На завтра отпросился в Ленинград.
Милая Катя. Все-таки милая. Что я за человек! Ведь я должен ненавидеть ее. Но как это грустно – ехать в Ленинград, зная, что не зайдешь к Кате. А в Ленинград все равно тянет. Схожу в Дом Маяковского, в кино. Прошлый раз смотрел там хорошую картину (американскую) «Желтая лихорадка». Мороз крепчает. Ветер. По утрам у нас на «гопе» – холод собачий. Все за ночь выдувает. Зато к вечеру мы нажариваем печь. Сейчас тепло, даже жарко. Сегодня было такое нежно-голубое небо и такой алый закат к вечеру, что я еще раз убедился – жизнь все-таки прекрасна.
22.12.43. 22:30. Вчера и позавчера был в Ленинграде. Вчера проводил Гитовича и Чивилихина. Время провели хорошо. У них много новых стихов. И стихов хороших. Ну и без выпивки не обошлось. Эти дни в Ленинграде спокойно. Слава Богу. <…> Вышли № 9 и № 10 журнала «Ленинград». В обоих номерах по одному моему стихотворению… Опять стоит слякоть, второй день. Сыро и тепло… О Кате эти дни почти и не думал… В газетных киосках в Л-де продается моя «Защита». 20-го ехал в Л-д самым ранним поездом – 5:15. Было еще совсем темно. Утро было морозное. Приехал в Ленинград и пошел пешком к Ал-дру Ильичу и Толе в «Асторию». Трагичны и прекрасны улицы города в утреннем полумраке…
23.12.43. 22:40. Кончил стихотворение о возвращении солдата. Оно не будет напечатано. В Ленинграде, говорят приехавшие, сильные обстрелы. Даже ночью бьют – раньше этого не было… Сегодня на «гопе» – разговоры о бабах. Все рассказывают случаи из своей практики. Плохо, скучно мужчинам без женщин. А я по Кате скучаю… Мороз.
24.12.43. 17:45. Морозец. За ночь снегу намело. Скоро на лыжах можно… Грустно, тоскливо. Ничего не хочется, ни во что не верится. А если чего и хочется, то это неосуществимо. <…> Уже 24 дня, как я ее не видел. А откровенно говоря – даже и Кати не надо. Ничего не надо. Просто – тоска. Жить не хочется. Все осточертело. Напиться бы сейчас – ан водки нет.
У каждого есть свой потерянный рай. Мой потерянный рай – это Павловск. Павловск 1935–1938 годов. Ирина, балкон в сирени, весна, томление, счастливая грусть. И осени в Павловске…
25.12.43. 21:40. Писем ни от кого. Никому не писал… Опять тает. Весенняя погода. Тепло и туман. Ничего за весь день не написал. Ничего не идет в мою дурацкую голову. А тут еще БУП надо сдавать, а я ни хрена не знаю. Завтра Рождество. Мама всегда в этот день суетилась на кухне и готовила всякие вкусные вещи. И еще елка бывала. Но Рождество мне не так нравилось. Пасха – лучше. Вообще, религия хорошая вещь. Хорошо верить во что-то. А я ни во что не верю. Ни во что и ни в кого… Сейчас сижу в радиорубке. Из Москвы передают какой-то концерт. Грустная, задумчивая музыка. Хорошо.
27.12.43. 24:00. Сводки хорошие. Возобновилось наступление. <…> В Ленинграде в эти дни спокойно. Слава Богу! Послал к Новому году поздравительные телеграммы: Гале, Димке, Косте Бегемоту, Фаине Григорьевне… Вчера возился с поэмой, но дело не движется… Установилась зимняя погода, но мороз слабый. У нас на «гопе» тепло. Даже жарко. Сейчас на моей койке лежит кот Мурысь. Какой огромный котище вырос! Красивый зверь. Умер Тынянов. В остальном все по-прежнему. Грущу, но меньше. Тупое безразличие. Как ни утешай себя, как ни прикидывайся перед самим собой – а без Кати очень тяжело. Она очень милая девушка. Очень.
31.12.43. 19:30. В моем литературном хозяйстве – сущий бардак. Стихотворения раскиданы по полкам, рассованы в чемодане и вещевом мешке. Если придется собирать новую книгу через год-два, то ничего не найти будет, ибо часть неопубликованных, да и часть опубликованных стихов утеряна. Ввиду этого решаю:
1. Завести основную папку, куда обязательно буду класть каждое новое законченное стихотворение, вне зависимости от его качества.
2. Восстановить по памяти и внести в основную папку утерянные стихи.
3. Стихи из основной папки не вынимаются – только копируются. Каждое стихотворение занумеровать.
Пришел к выводу, что пишу слишком много писем. Это отнимает время и унижает достоинство, ибо пишу порой людям, которые отвечают редко. Поэтому решаю: впредь только отвечать на письма.