- Может быть, сообщницу засняли на одну из камер в магазине. Ты можешь попросить их распечатать и отнести в полицию.

- Поверь мне, офицер охраны не станет приглашать меня смотреть записи с камер. Я даже не из полиции. К тому же, с его точки зрения, это дело магазина, не мое.- Не будь упрямой. Если вторая женщина покажется в похоронном доме, ты сможешь за ней проследить. Если она украла однажды, то сделает это снова. Ты можешь поймать ее с поличным.

Он достал банку плохого вина и налил мне бокал. Я обдумывала его предложение, вспоминая, как женщина помоложе пыталась меня задавить. Было бы интересно посмотреть на выражение ее лица, если мы двое окажемся в одном и том же месте.- Почему ты думаешь, что она там будет?

- Просто кажется логичным. Представь себе, какую вину она испытывает. Ее подруга Одри мертва. Думаю, она появится просто чтобы облегчить свою совесть. Ты должна сделать то же самое.

- Моя совесть меня не мучает. Кто тебе это сказал?

Вильям поднял бровь, завинчивая крышку на банке.

- Я лучше промолчу.

8

Во вторник утром я не пошла на пробежку. Боль в ноге стала хуже, но причиной было не это. Прощание с Одри Вэнс было назначено на 10.00. Если приехать в офис пораньше, у меня будет время сделать несколько звонков и просмотреть почту. Я почистила зубы, приняла душ, после чего достала из шкафа свое черное платье на все случаи и встряхнула его. Ничего не упало на пол и не разбежалось, так что я вполне могла предположить, что там не поселились насекомые. Я обследовала платье, поворачивая его туда-сюда на вешалке. На плечах скопилась пыль, и я ее стряхнула. Пуговицы на месте, швы не разошлись, нитки не болтались. Ткань этого наряда была полностью синтетической, наверное, произведенной из нефти, которая однажды будет снята с производства из-за своих канцерогенных свойств. Пока что она не мнется, не пачкается и всегда выглядит прилично, по крайней мере, на мой неискушенный взгляд. В офисе я достигла, чего смогла, за отпущенное время. В 9.30 я заперла дверь и поехала назад. Вильям, наряженный в один из самых торжественных костюмов, ждал меня у таверны. Теперь, будучи “пре-диабетиком”, он обзавелся тростью, красивой эбонитовой палкой, с толстой резиновой ручкой. Мы доехали до места за десять минут. Когда мы заехали на парковку похоронного дома Ваймингтон Блэйк, там стояло только две машины. Вильям едва сдерживался. Как только я выключила двигатель, он выскочил наружу и направился ко входу бойкой походкой, которую скорректировал позже, вспомнив о своем состоянии. Я, не торопясь, закрыла машину, жалея, что пришла. Фасад здания был пустым. Все окна нижнего этажа были заложены кирпичом, и я почувствовала зловещую клаустрофобию, даже не заходя внутрь.

Ваймингтон Блейк занимал здание, которое раньше было большим домом на одну семью. Просторный холл теперь служил общим коридором, из которого открывались семь комнат для прощания, в каждой из которых можно было усадить на складных стульях сотню человек. Каждая комната имела подобающее название: Безмятежность, Спокойствие, Медитация, Вечный покой, Временная обитель, Часовня восходящего солнца и Убежище. Эти комнаты, наверное, когда-то были приемной, гостиной, столовой, библиотекой, биллиардной и большим кабинетом. Перед Спокойствием и Медитацией были поставлены пюпитры, и я подумала, что остальные пустовали.

Когда мы вошли, похоронный директор, мистер Шаронсон, тепло поприветствовал Вильяма. Вильям назвал имя Одри и был направлен в Медитацию. Мистер Шаронсон сказал шепотом:

- Мистер Стрикер только что приехал.

- Бедняга, - сказал Вильям. - Я с ним поговорю и посмотрю, как он.- Я бы сказал, не очень хорошо.

Я шагнула вперед и обменялась рукопожатием с мистером Шаронсоном. Я встречалась с ним три или четыре раза за последние шесть лет, но не припомню, чтобы видела его при других обстоятельствах. Он слегка задержал мою руку, наверное, думая, что я пришла оплакать кого-то из близких.

В коридоре возле Медитации была деревянная подставка с большой книгой, в которой каждый должен был расписаться. Страницы, в основном, были пустыми. Поскольку мы пришли так рано, только один человек прибыл раньше нас. Я смотрела, как Вильям вышел вперед и поставил свою подпись, после чего старательно написал печатными буквами свое имя и адрес. Я предположила, что эта информация была предназначена для семьи, так что они позже могут прислать благодарность. Конечно, такие списки не продаются телемаркетерам, которые звонят во время ужина, чтобы испорить вам аппетит. Человеком, который расписался перед Вильямом, была Сабрина Стрикер, наверное, сестра или дочь жениха Одри. Ее адрес был местным. Ее почерк был таким мелким, что удивительно, как его можно было прочесть. Я стояла, с ручкой в руке, не желая объявлять о своем присутствии, потому мне тут было нечего делать с самого начала. С другой стороны, отказ расписаться казался неприличным. Я написала свое имя под именем Вильяма, а место для адреса оставила пустым.

На столике рядом лежала стопка программок с именем Одри. Вильям взял одну и уверенно вошел в комнату. Кто знает, сколько раз он был здесь, предлагая соболезнования по поводу смерти людей, которых он никогда не встречал. Я взяла программку и последовала за ним.

Я была в этой самой комнате шесть лет назал, когда мужчина, по имени Джон Даггетт, утонул в океане. Ничего особенно не изменилось...для него, по крайней мере. Справа располагались полукругом диван и несколько кресел, как в обычной гостиной. Цветовая гамма была выдержана в пастельных, розовато-лиловых, сероватых и зеленоватых тонах. Красивые шторы закрывали окна, которые, как я знала, никуда не выходили. Настольные лампы давали тепловатый свет, который в другом случае поступал бы от солнца. Тон интерьера подходил для любой религии, никаких символов которой не было представлено. Даже атеист чувствовал бы себя как дома.

Деревянная дверь-гармошка проходила через комнату, разделяя ее на две части. При таком небольшом количестве народа большое помещение вызывало бы уныние. Слева три ряда складных стульев были расставлены в шахматном порядке, чтобы с каждого сиденья было хорошо видно, возможно, для церемонии отпевания днем. Там стояли две огромные вазы с гладиолусами, которые, как я потом поняла, были искусственными. Я почувствовала запах гвоздик, хотя возможно, это был комнатный дезодорант. Венки лежали с каждой стороны гроба из красного дерева, котрый был закрыт. Должно быть, после падения со стометровой высоты, от Одри Вэнс мало что осталось. Вильям оценил обстановку и сосредоточил внимание на мужчине, сидящем впереди.Склонив голову, он тихо всхлипывал в носовой платок. Это должен был быть Марвин Стрикер. Молодая женщина в белой футболке и синем блейзере сидела справа от него.

Когда Вильям уселся на складном стуле слева, Стрикер взял себя в руки и вытер глаза. Вильям успокаивающе положил руку ему на плечо и сказал несколько слов, которые, видимо, были хорошо приняты. Стрикер представил Вильяма женщине, и они обменялись рукопожатием. Не знаю, что он сказал, но и Стрикер и женщина повернулись и посмотрели на меня. Стрикер кивнул. Он был одет в аккуратный темный костюм, мужчина лет шестидесяти пяти, чисто выбритый, лысеющий, с каймой коротко подстриженных седых волос. Его брови были темными, говорившими о том, что волосы когда-то тоже были темными. Он носил очки без оправы, с металлическими дужками. Я надеялась, что Вильям не будет настаивать, чтобы представить меня. Я до сих пор наполовину ждала, что меня будут допрашивать о моих связях с покойной.

Я села в последнем из трех рядов. Было довольно холодно, и я услышала звук органной музыки, такой слабый, что я не могла определить мелодию. Я нервничала и чувствовала, что бросаюсь в глаза, потому что сидела одна, и мне было нечем заняться. Я открыла программку и прочитала текст, разочарованно обнаружив, что он слово в слово повторял некролог, который я читала в газете накануне.

Фотография Одри тоже была той же самой, только, в отличие от газеты, цветной. Она выглядела хорошо для шестидесятитрехлетней женщины. Ее лицо было смягчено сделанной со вкусом работой косметолога, что убавляло ей лет десять. Не было хмурой морщинки между бровей, связанной с “сердитым” или “грустным” выражением, которое женщины предпочитают стереть. Лучше пустой, нейтральный вид, который свидетельствует о спокойствии и вечной юности. Ее волосы были темнее, чем я видела в Нордстроме, хотя прическа такая же - короткие волосы, зачесанные назад. На ней была хорошая косметика. Улыбка открывала красивые зубы, но не настолько идеальные, чтобы заподозрить коронки. Она не была очень полной, но маленького роста, наверное, около метра пятидесяти, и значит, каждый лишний килограмм работал против нее. Фотография в газете была обрезана по плечи. Теперь я могла рассмотреть ее свободно сидящий бархатный жакет винного цвета. На ней были бусы из больших камней, которые даже не притворялись драгоценными. В руках у нее была красная сумочка-клатч в форме спящей кошки. Похожая на очень дорогую сумочку, которую я видела в Нордстроме, запертую в стеклянной витрине. Стянуть ее было бы большим достижением. Официальная церемония, описанная на первой странице, была сокращена до минимума: молитва, два гимна и выступление преподобного Андерсона, без указания, к какой церкви он принадлежит. Мне был не совсем понятен этот протокол. Существует ли агенство по прокату священнослужителей, для людей, которые не являются членами подобающей конгрегации? Я боялась, что Вильям захочет посетить службу и уже придумывала повод, чтобы не идти.

Молодая женщина, сидевшая рядом со Стрикером, что-то сказала ему и встала. Она вышла из комнаты на цыпочках, распространив запах ландышевого одеколона, когда проходила мимо. Вильям все еще был погружен в серьезный разговор со Стрикером. Что он мог ему говорить?

Я рискнула взглянуть на дверь, боясь, что придут многочисленные племянники и племянницы Одри и из вежливости заведут беседу с посетителями, то-есть со мной. Кроме Вильяма и жениха Одри в комнате не было ни души. До меня вдруг дошло, что если появится ее сообщница, я буду первой, кого она увидит. Я положила программку в сумку, встала и отправилась на поиски туалета.

Проходя мимо Спокойствия, я остановилась, чтобы прочитать имя на пюпитре. Прощание с Бенедиктом, “Диком” Педжентом было назначено на сегодня с 19 до 21 часа и на среду, с 10 до полудня. Комната была просторной и мрачной. настольные лампы были выключены, и единственный свет поступал из холла. Такой же набор кресел и диван располагались справа. Слева, в дальнем конце, я увидела открытый гроб, с телом мужчины, видимым выше пояса, таким неподвижным, что оно могло быть вырезанным из камня. Я представила себе сцену перед прибытием родственников: лампы включены, музыка играет, все говорит о том, что он не лежал тут в одиночестве. Я попятилась и пошла дальше по коридору.

За следующим углом я увидела небольшую комнату с примыкающей кухонькой, возможно, предназанченную для ближайших родственников, если они хотели уединения. Туалеты, обозначенные буквами М и Ж, были сразу слева. Женский туалет был безупречен. Две кабинки, стойка из фальшивого мрамора, две раковины и большая табличка “Не курить”.

Я почувствовала запах сигаретного дыма, и не надо было быть профессионалом, чтобы заметить, что он шел из одной из кабинок.

Я услышала звук спускаемой воды, и из кабинки вышла женщина, которую я определила как дочь Стрикера. Сигареты в руках у нее не было, должно быть, она спустила ее в унитаз. Она быстро взглянула на меня, вежливо улыбнулась, подошла к раковине и стала мыть руки. Кроме футболки и блейзера на ней были джинсы, теннисные носки и кроссовки. Не совсем похоронная одежда, но я сама чувствовала бы в ней удобно. Я зашла в другую кабинку и воспользовалась удобствами, надеясь отложить возвращение в комнату, пока не придут другие скорбящие. Я ждала услышать, как дверь откроется и закроется, но когда я вышла, женщина стояла, прислонившись к стойке, и зажигала другую сигарету. Я удержалась от желания сделать ей замечание. Я испытывала подобный конфликт в птичьем заповеднике, когда туристы кормили хлебом уток под табличкой “Пожалуйста, не кормите птиц”. Хотя я пыталась найти им оправдание, мне всегда хотелось спросить: “Вы понимаете по-английски?” или “Вы умеете читать?” медленным, ясным тоном. Я до сих пор этого не делала, но меня действительно раздражает, когда граждане игнорируют муниципальные распоряжения. У Сабрины Стрикер было длинное лицо. Ее нос был узким у переносицы и расширялся к кончику, из-за чего он казался больше. Темные волосы были заправлены за уши, от чего уши казались оттопыренными. На ней не было косметики, и она нуждалась в лучшей стрижке. Возможно, из-за всех этих недостатков, она казалась привлекательной, милой и скромной.

Я, не торопясь, мыла руки. Согласно моему опыту, женщина в туалете расскажет вам что угодно, при малейшей возможности. Казалось, что это время не хуже другого, чтобы проверить мою теорию. Я поймала ее взгляд в зеркале.- Вы Сабрина?

Она улыбнулась, обнажив полоску жвачки над верхними зубами.- Верно.

Я выключила воду и вытащила бумажное полотенце из стопки. Вытерла руки и протянула руку.

- Я - Кинси.

Мы обменялись рукопожатием, и она сказала:

- Я так и поняла. Видела ваше имя в книге по пути сюда. Вы пришли с тем старым джентльменом, котрый разговаривает с моим папой.

- Вильям - мой сосед, - сказала я и не стала продолжать. Повернулась к зеркалу и пригладила бровь. Я видела, что моей шевелюре нужны срочные меры и жалела, что не прихватила с собой маникюрные ножницы. Обычно они у меня при себе, на случай чрезвычайной ситуации с прической.

- Так это вы дружили с Одри, или он? - спросила Сабрина.- Больше он, чем я. Вообще-то, я видела ее только однажды. Это он решил пойти на прощание, - сказала я, осторожно избегая правды. - Кажется, в газете писали, что она была помолвлена с вашим отцом?

Сабрина поморщилась.