Русский Север. Монастырь. Излучина реки. Жара. Располагаюсь поближе к реке. Кавалькада. Мальчишки осаживают лошадей у берега. Раздеваются, не слезая. И устраивают «Купание красного коня».
— Из воспоминаний автора
РУССКИЙ НАРОД
В XIX веке в лоне интернационального модерна родилась идея национального искусства. Модная тема нашла свое развитие и в России в творчестве целого ряда художников: Виктора Васнецова, Николая Нестерова, Бориса Кустодиева… Каждый выдумал свою страну, свой народ.
Россия Кустодиева немыслима без церквей, крестного хода, пышнотелых купчих и зимнего праздника. Художник говорил: «Церковь — моя подпись».
Русь Нестерова населена староверами, монахами-отшельниками, богословами, иноками, часовнями, храмами, иконами.
Виктор Васнецов. Три царевны подземного царства, 1881
Михаил Нестеров. Великий постриг, 1898
Кузьма Сергеевич Петров-Водкин также работал над образом русского народа. «Русские» нашего художника — отмеченный благодатью северный деревенский тип. С круглым лицом и небольшими широко расставленными глазами.
Они пребывают в российской вечности — в зеленых просторах, на фоне далеких лесов и близких озер и рек. Вновь и вновь погружаются в воды христианского таинства.
«Нужно просмотреть сто человек, чтобы создать типаж», — утверждал художник.
КЛАДЕЗЬ РАЗУМЕНИЯ ЧЕЛОВЕКОМ
В своих полотнах Петров-Водкин, как и вышеупомянутые мастера, постоянно обращался к образу Христа и Богоматери. Однако ни в одной картине нет изображения церкви или священника.
Петров-Водкин родом из Хвалынска — средоточия староверов-беспоповцев. А последние, как известно, почитали царя Антихристом, отрицали церковь и священников как утративших божественную благодать.
Борис Кустодиев. Масленица, 1916
Вот как описывает художник своего дядю: «В юности Иван Пантелеич был полностью захвачен чтением „отеческих“ старинных книг, благо сектантское окружение всех ересей и сплетений, в которое была вкраплена „мирская“ семья дяди, доставляла богатый материал. Я еще застал эти тайные кожаные фолианты, содержащие „кладезь разумения человеком“… Сектантство… среди политиканствующих и ханжей, которыми сжаты были домики под одной крышей, гласило: что приятно, — то от дьявола. Проблески радости — неестественны… Смех — щекотка дьявола»[25].
Россия Кузьмы Сергеевича Петрова-Водкина — беспоповская.
Он несколько раз ради денег расписывал церкви.
Вот как мастер впоследствии комментировал этот опыт: «Я начал зарабатывать на вывесках и иконах, но довольно неудачно. Я почувствовал, что я к писанию икон неспособен, что прикладываться к моей иконе неудобно»[26].
В 1902 году в письме матери художник без какого-либо уважения или тем более благоговения к «священству» сообщает: «Попы… такое дурачье… никогда, кажется, в жизни не буду связываться с попами»[27].
А позже, в 1905 году, Кузьма Сергеевич напишет из Флоренции: «Противных попов здесь, кажется, больше… здесь они своей нечистоплотностью резко выделяются, и понимаешь, как Христос выгонял из Храма всю эту грязь»[28].
ЭОНЫ И АРХОНТЫ
Вероятно, в Х веке вместе с христианством в страну попало множество древних гностических ересей. Которые и явились основой сектантской Руси. Древние Эоны и Архонты витали на широких просторах. И в сознании миллионов людей мерцало тайное знание об иллюзорности дольнего бытия и о возвращении к божественному Свету. Истинный путь к которому, как они полагали, лежит через полное уничтожение старого мира.
Через Революцию.
ПОХОРОНЫ РУССКИХ
В 1910–1920-е годы поиски русской идеи в искусстве происходили на фоне «похорон русских».
Митрополит Московский Макарий (Невский) говорил, что русский народ «обратился от ног до головы в гнойный труп», что он «спился и развратился».
Историк Роберт Виппер утверждал, что «национальность русская растворилась, ослабла, исчерпалась, причем нет ни малейшей надежды, что она когда-нибудь возродится».
Русский националист Иван Родионов называл русский народ «растленным, забывшим Бога и совесть»[29].
Для большевиков идеи национального пути представлялись реакционными. Так как, согласно теоретикам марксизма, национальные различия должны будут исчезнуть как пережиток классового общества в грядущем бесклассовом.
СКИФЫ
Зато в народ верили левые народники, поддержавшие Октябрь.
А принял ли Петров-Водкин большевистскую революцию?
Поначалу — нет.
Философ Аарон Штейнберг, один из основателей Вольфилы[30], вспоминал, что в 1919 году, во время обсуждения возможности приурочить заседание общества к годовщине Октября, Кузьма Сергеевич бросил: «Я лучше обращусь в басурманы, чем пойду на празднование этой поганой Октябрьской революции»[31].
Кузьма Петров-Водкин. Рисунок для журнала «Скифы», 1917
Однако в дальнейшем художник изменил отношение к красному перевороту.
Несмотря на антирелигиозный и прочий террор?
Да.
Почему?
К большевикам примкнули близкие Петрову-Водкину по духу народники — национал-большевики, объединившиеся вокруг литературного альманаха «Скифы»[32].
ОГНЕННЫЙ ВИХРЬ
Национал-большевики полагали, что после Революции главной силой развития России станет Народность. Что из триады «православие — самодержавие — народность» останется лишь последнее. Что русская революция перевернет весь мир. Что Россия — молодой, полный сил народ — скифы.
Кузьма Петров-Водкин. Фантазия, 1925
Главный идеолог «скифства» Иванов-Разумник ссылался на слова Александра Герцена: «Я, как настоящий скиф, с радостью вижу, как разваливается старый мир, и думаю, что наше призвание — возвещать ему его близкую кончину»[33]. Образ скифа-варвара, несущего очистительную бурю в ветхий старый мир, стал символическим воплощением революционных и нигилистических тенденций того времени[34].
Буйная дикая Россия противопоставлялась дряхлому мещанскому Западу.
Разумник возглашал: «Да, на Руси крутит огненный вихрь. В вихре сор, в вихре пыль, в вихре смрад. Вихрь несет весенние семена. Вихрь на Запад летит. Старый Запад закрутит, завьет наш скифский вихрь. Перевернется весь мир»[35].
Иванову-Разумнику вторил поэт-футурист Бенедикт Лифшиц: «Рисовалась такая картина: навстречу Западу, подпираемые Востоком, в безудержном катаклизме надвигаются залитые ослепительным светом праистории атавистические пласты, дилювиальные ритмы, а впереди, размахивая копьем, мчится в облаке радужной пыли дикий всадник, скифский воин, обернувшись лицом назад и только полглаза скосив на Запад — полутораглазый стрелец!»[36]
Обернулся лицом назад и взвившийся над Россией огненный всадник нашего героя Кузьмы Сергеевича Петрова-Водкина в картине «Фантазия» (1925).
СВЯТАЯ МЕРЗОСТЬ
В этих кругах была популярна идея Федора Михайловича Достоевского о «святой мерзости». О том, что Зло порождает Добро. Они верили, ежели народ выбрал большевиков, в том есть промысел Божий.
Александр Блок представлял Революцию грандиозной драмой, за которой скрывается сокровенный религиозный смысл. Писал, что Христос шагает вместе с красноармейцами. «Нынешнюю нашу революцию он принял лишь постольку, поскольку она воплотила в себе русскую народную бунтующую душу»[37].
Дмитрий Мережковский утверждал, что «дело Божие делается руками безбожных революционеров»[38].
Андрей Белый полагал, что Октябрьская революция — мировая мистерия. Уподоблял Распятию и Воскресению Христову. Считал большевистский переворот надмирной катастрофой, которая завершится спасительным Воскресением.
Максимилиан Волошин видел в красной Революции «идею праведного греха, лишь присоединившись к которому можно спастись»[39].
Примерно в том же духе мыслили поэты Клюев и Есенин. Первый стал членом Коммунистической партии, второй помышлял о вступлении.
БОГИНИ СУДЬБЫ
Если все вышеперечисленные верили, что великая мистерия свершается на христианских небесах, то поэт Валерий Брюсов полагал, что судьба страны вершится на античном Олимпе. Что русскую революцию устроили древние языческие богини судьбы Мойры (Парки): «Ты постиг ли, ты почувствовал ли, Что, как звезды на заре, Парки древние присутствовали В день крестильный в Октябре? Нити длинные, свивавшиеся От Ивана Калиты, В тьме столетий затерявшиеся, Были в узел завиты».
ГРУДНАЯ ЖАБА
В 1918 году Александр Блок записывает в дневнике: «Страшная мысль этих дней: не в том дело, что красногвардейцы „недостойны“ Иисуса, который идет с ними сейчас; а в том, что именно он идет с ними; а надо, чтобы шел Другой».
Другой и шел с большевиками.
Имя этого Другого — «Антихрист» — в 1932 году Петров-Водкин «назовет» в картине «Новоселье». Но об этом позже.
Блок быстро разочаровался в коммунистах и пожаловался художнику Юрию Александровичу Анненкову, создавшему замечательные иллюстрации к поэме «Двенадцать»: «Я задыхаюсь, задыхаюсь, задыхаюсь!.. Мы задыхаемся, мы задохнемся все. Мировая революция превращается в мировую грудную жабу!.. Опротивела марксистская вонь»[40].
29 января 1921 года в Доме литераторов уже больной Блок произнес (в речи, посвященной восемьдесят четвертой годовщине смерти Пушкина) следующие слова: «Покой и воля. Они необходимы поэту для освобождения гармонии. Но покой и волю тоже отнимают. Не внешний покой, а творческий. Не ребяческую волю, не свободу либеральничать, а творческую волю — тайную свободу»[41].
В 1926 году Кузьма Сергеевич записал: «Если бы не сосредоточие всего моего внимания на проблеме пространства… со мной было бы то, что с Блоком… ему не удалось выбраться из одурения человеческой атмосферы»[42].
Вскоре военный коммунизм, а затем сталинский террор ликвидировали движение «скифов». Кто эмигрировал (Замятин, Штейнберг, Ремизов), кто покончил с собой (Есенин), кого гноили по тюрьмам (Иванов-Разумник), кого сослали и расстреляли (Клюев, Мейерхольд). Кто отказался от своих убеждений и стал служить советской власти (Мстиславский).
Петров-Водкин затаился и продолжал работать.
СПИРИТИЧЕСКИЙ СЕАНС
В 1923 году Петров-Водкин обратился к теме современности.
Иванов-Разумник упрекнул своего старого приятеля в неискренности. Посчитал, что тот кривит душой. Недоговаривает. «А полуправда, — утверждал он, — вреднее и постыднее полной лжи».
Кузьма Петров-Водкин. Рабочие, 1926
Разумник писал: «„Трусоват был Кузя бедный“ и потому приспособлялся, как мог, ко всем требованиям минуты, стараясь найти какое-нибудь теоретическое оправдание для своей трусости».
Принципиальный национал-большевик призывал художника одуматься, перестать писать «Смерть комиссара». И сосредоточиться на «превосходных своих натюрмортах»[43].
Прав ли был Иванов-Разумник?
РАСПИНАЕМАЯ ПРАВДА
Отнюдь нет.
Картина для Петрова-Водкина — не лозунг. А метафора, наполненная мерцающими смыслами.
Зритель же для автора — собеседник и комментатор. Художник осмысливает процессы, происходящие в стране. Кровавое разрушение старого мира свершилось, но «новое воскресение распинаемой правды» не настало. Надежды не оправдались. Напротив, продолжился террор.
В 1926 году Кузьма Сергеевич записывает: «Конечные дни 26-го доклевывали меня… Люди невозможны между собой… подбоченились, как волки, почувствовавшие падаль. Злоба со всех сторон — беспричинная, беспартийная и сверхклассовая, путаная злоба»[44].
Кузьма Петров-Водкин. Портрет В.И. Ленина, 1934
В том же году мастер написал полотно «Рабочие», на котором изображены четыре… с языка слетает слово «рожи» — четыре «рожи», замышляющие уголовное преступление. Ничего общего с версией «русского народа», принадлежащей автору «Купания красного коня», эти лица не имеют. Такое впечатление, что Кузьма Сергеевич нашел эти типажи в колонии для особо опасных преступников.
Послушаем, что в 1938 году говорил сам художник: «Я пишу „Рабочих“ (вариантов много). Для чего? Для освоения и уяснения себе человека того времени, тех дней, живущего рядом со мной. Кто же он, который сдвинул страну с мертвой точки? Вот этот анализ событий и поиски типажа и были моей внутренней глубочайшей работой»[45].
Произведение дает исчерпывающий ответ на поставленный вопрос: «человеки», сдвинувшие страну с мертвой точки, то есть свершившие революцию большевики, — преступная, злая сила.
ПРОЛЕТАРИАТОВОДЕЦ
Невозможно до конца осмыслить революцию, не поняв того, кто «направлял потоки явлений» — ее «знанье, силу и оружие». «Пророка» и «гения». Кто «хлеба проще, рельс прямей». «Кто врагу восстал железа тверже». «Человека, борца, карателя, мстителя». «Пролетариатоводца». «Самого земного» и «самого человечного человека».
В 1934 году Петров-Водкин создал самый странный и запоминающийся портрет Владимира Ильича Ленина.
Вождь сидит за столом и корпит с карандашом в руке над увесистым томом.
Кого бы вы думали?..
— Александра Сергеевича Пушкина!
Был ли искренним Кузьма Сергеевич, когда объяснял народу замысел своей картины: «…мне хотелось дать Владимира Ильича живым — дать уютную обстановку, где он сам с собой: он, конечно, читает Пушкина, а затем ляжет спать. Я даже придумал, что ему дать читать: это „Песни западных славян“, так как мне казалось, что эти вещи должны действовать сильно и остро»[46].
ДЗЫК, ДЗЫК!
Странное желание. Мы знаем из воспоминаний Анненкова, какую роль играла литература в жизни Владимира Ильича: «Я, знаете, в искусстве не силен, — сказал Ленин… искусство для меня, это… что-то вроде интеллектуальной слепой кишки, и когда его пропагандная роль, необходимая нам, будет сыграна, мы его — дзык, дзык! — вырежем. За ненужностью»[47].
Анненкову вторит нарком просвещения Анатолий Васильевич Луначарский: пролетарский вождь сознавал себя профаном в искусстве. Когда о нем заходила речь, говорил: «Я тут ничего не понимаю, спросите Луначарского».
Тем не менее «к культуре прошлого был враждебен». Порывался ликвидировать Большой театр, мотивируя тем, что «это кусок чисто помещичьей культуры». Современного искусства терпеть не мог: «К футуризму относился отрицательно». Книги Маяковского считал «вычурными и штукарскими».
Не приходил к Анатолию Васильевичу на домашние концерты с участием Шаляпина, потому что «музыку как-то тяжело переносил».
Относился к искусству, как к «агитационному средству»[48].
НА СОН ГРЯДУЩИЙ
Вот что дал Кузьма Сергеевич почитать Владимиру Ильичу на сон грядущий: «Король ходит большими шагами… Люди спят — королю лишь не спится: Короля султан осаждает, Голову отсечь ему грозится. И в Стамбул отослать ее хочет… Слышит, воет ночная птица. Она чует беду неминучу… Не сова воет в Ключе-граде, Не луна Ключ-город озаряет, В церкви божией гремят барабаны, Вся свечами озарена церковь. Стал на паперти, дверь отворяет… Ужасом в нем замерло сердце… Тут он видит чудное видение: На помосте валяются трупы… Между ими хлещет кровь ручьями, Как потоки осени дождливой. Он идет, шагая через трупы, Кровь по щиколку ему досягает… Горе! В церкви турки и татары И предатели враги бугумилы. На амвоне сам султан безбожный, Держит он наголо саблю, Кровь по сабле свежая струится С вострия до самой рукояти… И султан прислужников кликнул И сказал: „Дать кафтан, Радивою! Не бархатный кафтан, не парчевый, А содрать на кафтан Радивоя кожу с брата его родного…“ Бусурмане на короля наскочили, Донага всего раздели, Атаганом ему кожу вспороли, Стали драть руками и зубами, Обнажили мясо и жилы, И до самых костей ободрали И одели кожею Радивоя…»
Художник показал вождю-султану картину расправы над Царем, Страной и Народом.
Сильно и остро! Поспи, попробуй, после таких стишков!
ДУХ
Искусствовед Владимир Иванович Костин написал о картине: «Художник придал слишком экспрессивное выражение взгляду и вообще всему лицу Ленина и почти утратил сходство. Так, интересный сам по себе замысел (дать Ленину почитать Пушкина. — Г.Б.) не получил в этом произведении убедительного воплощения»[49].
Костин не понял и «не увидел» работу.
Наивно поверил, что мастеру, вопреки желанию, не удалось добиться фотографического сходства. А потому получился слабый портрет[50].
Исаак Израилевич Бродский, создатель «лучших» сервильных портретов советских вождей, Ленина-Сталина-Ворошилова, изображал «ставленников народа» симпатичными человечищами, мудрыми, чуткими, близкими…
Кузьма Сергеевич Петров-Водкин пошел другим путем — вызвал умерший дух Ильича. И пригласил зрителя на спиритический сеанс.
Дух явился, оторвался от чтения, внимательно взглянул на нас.
Недобрым взглядом.
И мы поежились.
ТОЧЬ-В-ТОЧЬ
Ленин у Петрова-Водкина сидит в кресле с круглой спинкой и подлокотниками. Изображенном точь-в-точь как трон Христа в иконе «Спас в силах»[51].
За головой угадывается крест.
А форма тени вождя, упавшая на стену, напоминает дыру осиротевшего иконного оклада.
Резкая тень выглядит противоестественно, так как отброшена от близкого источника света, в то время как прочие, мягкие — от удаленного.
Вопрос: какую работу проделал Кузьма Петрович Водкин?
Ответ: художник снял оклад с иконы. Отреставрировал. Осветил.
И обнаружил Антихриста!
С разъехавшимися до ушей монгольскими глазами.
ВЕРХОВНЫЕ ЗАПРОСЫ БЫТИЯ
Петров-Водкин считал искусство «творчеством, направленным к постижению верховных запросов бытия» и «единственным звеном, связывающим человека с тайнами мироздания»[52].
О каких «верховных запросах бытия» вел разговор Петров-Водкин?
О представлении об искусстве как о служении, подобном религиозной практике. Мир — это Текст. Художнику (да и вообще человеку) дано задание (на выбор: Богом, высшими силами, природой…) читать Книгу Бытия. В ней скрыты тайны. Разгадывание этих тайн читателем-художником и есть творчество и «правильная жизнь». В тайнах текста спрятаны истины. Когда истины будут прочтены, разгаданы, мир преобразится. История закончится. Настанут новые времена (на выбор: Царство Божие, коммунизм).
Кузьма Петров-Водкин. Натюрморт с призмой, 1920
Приблизительно так трактовал творчество и путь человека в стихотворениях «За книгой» и «Созерцание» немецкий поэт Райнер Мария Рильке, оказавший огромное влияние на русскую культуру конца XIX — начала XX века. В стихотворении «За книгой» герою-читателю в процессе чтения открывается истина. И мир преображается. В «Созерцании» правильный путь человека понимается как борьба с высшим началом.
ВВЕРХ. НЕБЕСНАЯ ПОДЗОРНАЯ ТРУБА
А о каких тайнах мироздания идет речь?
Отметим, что Тайна как таковая является одной из главнейших тем в искусстве Петрова-Водкина.
Мастеру хотелось выйти за рамки картины, за границы видимого мира, за пределы Земли.
Художник — дитя своего времени — был заворожен утопиями русского космизма.
Он постоянно говорил о «планетарном мироощущении», «планетарном местонахождении», «планетарной гимнастике». Об «ощущении движения Земли».
Мечтал о «победе над тяготением», «свободном управлении собой в пространстве», «победе над пространством» (хочется оговориться — над Солнцем).
Гадал: какова будет его — Петрова-Водкина — динамика «в схеме мирового, космического движения»?
«Мы, овладев „собственным“ движением, — утверждал художник, — сумеем перемещаться „вверх“ и „в сторону“»[53].
Петров-Водкин время от времени «перемещался вверх».
На федоровскую планету.
И оттуда, сфокусировав космическую подзорную трубу, взирал на Землю: на робкую любовь в картине «Весна» и на гибель воина в полотне «Смерть командира».
Сюжеты приближались к Наблюдателю, а все прочее, второстепенное, падало на дно пространственного колодца.
В сферическую перспективу.
В СТОРОНУ
В картинах Петрова-Водкина зияет «космическая рана».
Пространство качается вместе с пятым постулатом Евклида.
Ось вращения земного яблока подвергается натиску одному лишь автору зримой аномалии.
Где Северный и Южный полюса мерцают, как маятник Фуко в парижском Пантеоне, отклоняясь от привычной вертикали под тем или иным углом.
ЗА ЗЕРКАЛЬНОЙ ПОВЕРХНОСТЬЮ
Итак, художник стремился преодолеть границы видимого.
Жил, воображая мир за окном.
Созерцал Землю из космического пространства.
Проникал в сны.
Овладевал памятью.
Задумывался — «зрит» ли душа, покидающая мир сей («После боя», 1923)?
Стремился обнаружить потаенное рядом.
За зеркальной поверхностью. В отражении отражений.
В хрустальной призме («Натюрморт с призмой», 1922; «Натюрморт с письмами», 1925).
Где, по словам мастера, «привычная форма такою нами воспринимается лишь по недоразумению, и наши представления о прямых и параллельных окажутся игрою детей в „как будто бы“».
Петров-Водкин в натюрмортах — «острых беседах живописца с натурой» — исследовал преломление света в прозрачных и зеркальных поверхностях, пытаясь раскрыть потаенное[54].
И шел по стопам легендарных предшественников.
Потаенное в прозрачных шарах находили ученые эпохи Возрождения Парацельс и Джон Ди. Они использовали «камни видения» в алхимических опытах и в герметической философии.
В руках алхимиков берилловые сферы провидели прошлое и будущее.
Лечили.
Предсказывали судьбу.
Показывали миражи и далекие уголки планеты.
Вызывали духов умерших.