"Замок врача". Маловладимирская, 60. (Сейчас Гончара).

Квартира Симона.

Мокрые изразцы холоднее воздуха. Окно настежь, прозрачные занавески шатаются от сквозняка.

Оля достала ноги из тазика, вытерлась небольшим грубым полотенцем. Бюстье, белые штаны липли к телу. Она поднялась, взяла тазика, на ходу надела тапочки.

Тяжело вздохнула. Пожала плечами. Подошла к мойке. Перевернула тазик. Чистая вода плюхнула, куски льда звякнули об эмалированное железо, загрохотали и затихли.

– Завтра меня заберут. - хрипло сказал Симон.

Жара мучила. Он поднялся и начал раздеваться.

— Ты единственная будешь иметь право приходить. Как жена. Каждый день.

Он снял пиджак, расстегнул рубашку.

Оля села на стула. Охватила себя за коленки. Внимательно следила за каждым его движением.

– Ты станешь моим окном. В мир. Снаружи. Больше никто. Гетман обещал.

Рубашка падает на пол. Он разулся, стянул штаны. Покидал все. Хаотично. В кучу. В своем стиле. Оля кивнула.

- Запомни. Ты никого не ищешь. Все, кто нужно, будут знать, где ты. Сами придут. Ты ничего не пишешь. Только запоминаешь.

Сбросил нижнее белье.

Голый. Ложится на кафель, раскинул руки и ноги. Холод берет тело, он наконец немного остывает. Однако и лицо уже почти высохло, только чубы еще мокры от погружения в воду.

— Лесю отдашь через Василия. Будешь жить вне дома. Меняй места.

Пауза. Посмотрел на Олю. Она выглядела растерянной. Куда он снова ее втягивает?

- Симон. Что мне делать, как произойдет? Я же буду совсем одна.

Тот смотрел в потолок и о чем-то напряженно думал.

«Олуньциу, не бойся. Максим скоро вернется. Все будет хорошо».

(Олюньцю, не бойся. Скоро Максим вернется. Все будет хорошо).

На нее это не подействовало. Видно было, что и он ни в чем не уверен. Ей даже думать не хотелось, что с ним могут поступить в тюрьме.

Но и это было не все на ее голову. Симон с потолка перевел взгляд на нее. Прищурился.

– И еще. Ты будешь оставаться на ночь. Иначе не объяснишь, чего ты там ежедневно. Гетман играет в джентльмена. Не пойдет против страстной любви. Как наше.

Олю пробило. Она начала хохотать.

— Черт возьми! Я нашла себе мужчину!

(Вот я себе мужа отхватила)

Идет за решетку, а думает о страсти. Но мне все женщины Печерска будут завидовать.

Вдруг остановилась. Успокоилась.

– Ты ведь не забыл. Еще две недели лечения.

Я не могу. Matka Boska… о чем мы w ogóle gadamy?! (О чем мы говорим?)

Тебя же там могут убить.

– Ничего. Это не главное. Poczekam, Olunciu. Wystarczy, że poleżysz obok.

(Я подожду. Олюньцю, хватит, что полежишь сбоку).

Оля замерла. Завтра. Он может его потерять. А больше никого у нее нет. Всхлипнула.

Стало. Подошла. Легла на пол рядом, на бок. Панталончики сходились. Одну руку себе под голову, другой начала крутить прядь мокрых волос на лбу.

Оленьи глаза стали совсем влажные. Симон повернулся головой.

– Не думай об этом. Вылечись. Просто будешь рядом. Спать и всё.

Оля прошла по нему взором. Острые ключицы. Ребра дыбом. Колючие колени. Светлый пух возле пупка. Улыбнулась.

— А что это значит? (А это что?)

Симон не растерялся.

— Это моя несгибаемая любовь к тебе, святая женщина. Видишь.

Олю распирали сразу два чувства. Смех и щемящая боль при той единственной, которой завтра не будет рядом.

За окном сорвался ветер. Занавески задрожали. Рамы хлопнули. Через окно в комнату прыгнул Марек. Нагло рыжая жопа.

Ставь между ними, мордочкой к Оле. Хвост вверх. Знает, подлец, кто первый не выдержит и даст жрать.

Но рыжий мохнатый задок с яйцами уперся прямо в лицо Симона. Он смотрит на кота. Тихо, с полуулыбкой:

– Да, Марек. Я это знаю. Trzeba być facetem. (надо быть мужиком).

Оля поднялась и уселась ему между бедер на скомканные колени. Улыбнулась.

– Не facetem. Целым, kurwa mać, атаманом.

Наклонилась. Поцеловала. В плечи.

Льве. Право.

Взяла его как обычно, обхватила руками и ртом. Симон закрыл глаза от удовольствия.

I. МИР ПРИНАДЛЕЖИТ ХРАБРЫМ

* Отважным принадлежит мир

27 июля 1918 года. Киев. Большой зал Сельскохозяйственного общества (т.н. Централ)

Киев, Крещатик, здание разрушено.

Лето душило.

Горячий воздух тек по спинам. Из открытых окон тянуло пылью и солнечным жаром. В первых рядах мужчины нервно курили. Женщины махали платочками.

Симон вышел за трибуну, зал словно поднялся за ним.

Вышиванка с красными, словно кровавыми, цветами, как флаг. Чуб зачесан, но прядь упорно падала на лоб. Он не отвергал его. Как знак неповиновения.

Руки легли на край трибуны. Мгновение тишины. Даже муха, кружившаяся у люстры, остановилась.

- Как говорил Фридрих Райффайзен: "То, что одному не под силу, многое могут сделать".

Голос был низкий, ровный.

— Мы должны вытянуть наше дело из трясины. Земли тех, кто до сих пор видит себя гражданином России, должны принадлежать Украине. Не чужакам. Нам.

Зал загудел. Кто-то зааплодировал, женщины смахнули слезы.

В углу, развалившемся при оружии, сидел Никита Шаповал, улыбался криво. Курил. Рядом Николай Михновский. Следил внимательно, не хлопал, оценивал каждое слово. Шаповал придвинулся и что-то зашептал.

Симон говорил дальше, простыми фразами, которые ложились тяжело и точно:

- Это не война против собственности. Не война против владельца. Это борьба за справедливость. И я вам говорю, мы вернем себе право на эту землю, даже если придется отдать последнее.

Дверь открылась.

В зал вошла стража.

Шум утих. Они шли к трибуне.

Симон не отступил.

– Я говорил, и скажу еще раз: мы вернемся. И вы услышите меня. — Голос звучал так, что жандармы должны были дождаться паузы.

Взяли его под руки, щелкнули наручники. Симон не сопротивлялся.

Отошел от трибуны.

Шаг за шагом, словно шел в процессии.

Женщины в зале плакали.

Мужчины молчали.

Некоторые сжимали кулаки, некоторые опускали глаза. Кто-то крестился.

Симон. Как священник. Мифотворец.

******

В кабинете Гетьмана

В тот же день после ужина Скоропадский получил строительство.

Взглянул, сморщил лоб, брезгливо бросил бумагу на стол.

— Хотел посадить политика, — сказав тихо, зло. — А получил святого.

******

В печати

На следующий день газеты изобиловали заголовками.

«Петлюра призывает против частной собственности!»

«Выступление о земле – социалистический мятеж?»

"Петлюра хочет отменить помещичьи права!"

Газеты ревели хором.

Каждый свой тон.

Кто-то фанатик.

Кто-то – мученик.

Но имя всегда одно.

Петлюра.

Миф уже работал.

> ПРИМЕЧАНИЕ 1.

Фридрих Вильгельм Райффайзен (1818 – 1888) – нем. бургомистр и пионер кооперативного движения. В его честь было названо несколько систем кредитных союзов и кооперативных банков; автор идеи сельских кредитных касс

> ПРИМЕЧАНИЕ 2.

Центр. Укр. С/Х Кооперативный Союз (Централ) - основ. в Киеве в январе 1918 года с целью объединять с/х общества и кооперативы, организовывать поставки орудия, машин и организованно вести сбыт с/х продуктов.

М. Шаповал был в составе руководства. Централ ликвидирован с оккупацией Украины совками.

II. Как рыба на удочке

* Как рыба на удочке

Липки, перехр. Институтской/Левашовской (сейчас Шелковичная)

№ 18-20/8.

Резиденция Гетьмана П. Скоропадского.

Во дворце черный траур. Малый сын Гетмана умер, Павел Павлович. Было три года. Только недавно поселились. И трагедия.

Женщина в трауре. Дети в трауре.

Черная шелковая лента розы на лацканах.

Тишина в коридорах нестерпимо гудела, выпекала сама внутренность.

Скоропадский носил эту боль без слов.

Пришлось пережить.

Подписывать указы, распоряжаться, держать государство.

Он выполнял обещания:

легализовал Стрелечество, встречался с Евгением;

подписал закон о 8-часовом рабочем дне, чтобы как в передовых европейских государствах;

основал Национальную библиотеку. Потому что культура важна.

У дипломатии был громкий успех: миссия на Дону принесла взаимное признание. Для молодого государства это был прорыв, один из немногих реальных шагов. Миссия. Во главе с Максимом. Славинским.

Казалось бы, победы.

Но в каждой из них Гетман видел тень Петлюры.

Славинский… он хорошо знал, с кем он жил в Петербурге. Слишком тесно. Слишком долго. Глухо связан с Симоном. Даже сейчас, когда дипломат вел переговоры от имени Украинского Государства, Павлу казалось: где-то там из-за спины Максима выглядывает Симон.

Он гнал эти мысли.

Но они то и дело возвращались.

И здесь еще пресса.

Как только этого арестовали, имя Петлюры не сходило со страниц.

Каждая газета рисовала его по-своему: мятежником, фанатиком, мучеником.

Когда они забудут того Петлюру?

“Этого полтавского выскочку”(с)

Павел сам Симону жизнь бережет.

А теперь, когда этот сел, еще конченого писателя надо выпускать.

Гетман избрал поддержкой богачей. Это нормально. Была одна проблема. Те в абсолютном большинстве не были и не считали себя украинцами.

III. Гнев — ПЛОХОЙ КОНСУЛЬТАНТ

*Гнев – плохой советчик.

Лето 1918 года.

Киевская губерния.

Звенигородский и Таращанский уезды

Жара, пыль.

На полях еще зеленый хлеб, в селах страх и злоба. Немцы вывозят зерно. С карательными отрядами.

Повсюду.

За неповиновение плеть, за молчание контрибуция, за подозрение пуля.

Крестьяне терпят.

Но недолго.

3 июня. Деревня Орлы.

Приходит карательный отряд. Крестьяне

выступают вместе. Отряд уничтожен.

Новость покрывает землю.

4 июня. Гонжаловка.

Еще один отряд уничтожен. Крестьяне уже смелее. Почувствовали: немец – не бог.

Волна катится.

Лисянка.

Немецкий гарнизон диким зверем мести загнан в костел. Три дня осады. Повстанцы добыли пулеметы.

Из Моринцев, Ольшаны, Пединовки.

Сотни, тысячи сходятся вместе.

5-7 июня.

Огонь восстания расползается уездом.

Стражи громлены.

Старости поразрывали. Издеваться над телом легко, когда толпой.

Гетманские канцелярии уничтожены.

Фермеры вспомнили, что такое оружие на руках. Кто-то открыл схроны. Кто-то отнял силой.

Немецкое подкрепление из Звенигородки. Крестьяне вынуждены отойти.

Но.

Это уже восстание.

Настоящее.

Более 15 тысяч казаков.

Артиллерия, пулеметы, даже броневик.

Вдохновитель Юрий Тютюнник.

Руководитель: родственник Тараса, Левко Шевченко.

Повстанцы берут пленных, добывают пушки.

Украинцы – люди с юмором.

Заставляют немцев полоть свеклу.

Смотрят. Детям показывают.

12 июня атаковали Таращу.

Победа.

Гарнизон вцарапался в Белую Церковь.

В уезде создают казацкие сотни, начинают учет мужчин,

готовится новая армия.

Это стихия.

А чьи мерзкие лапы лезут в народ?

Большевики.

Они тоже здесь.

Вырыгивают свои ревкомы.

Сыпят агитацию.

Но крестьяне не воспринимают их лозунги. Следуют за землей и правдой.

Где-то здесь.

Постепенно.

В воображении масс, во главе восстания появляется Симон Петлюра.

Он сидит под охраной, не имеет даже связи.

Но в крестьянских повествованиях, в газетных клочьях, в шепоте беглецов именно он командует.

Он над всем.

Он символ.

Он атаман.

Образы слились:

арест «святеника», стоявший за правду

и народное восстание в Киевской области.

Гетман хотел спрятать.

Изолировать.

Стереть.

Верил, заключение поможет.

Не так получилось, как думалось.

Получил мученика.

Во главе мести.

Своими руками

возвел легенду.

Повстанцы не сдались. Они в августе переправились на левый берег. Лодками, мостами, кто как мог. Беда в том, что многие присоединялись к красным.

IV. Тот, кто знает [СИМОН]

*Ведущий

1901 весна.

Симону 21 (Полтава)

Володи 20 (Елисаветград)

IV-I. МАМА ДЛЯ НЕГО

* Мамочка для него

Полтава. Семинарская бурса.

Сумерки текут по стенам. Моя комната тесная, на столе рейвах. Лампа мелькает, кофе острел. Сигареты не спасают. Спать хочется все равно.

Последний курс семинарии. Пара месяцев до завершения.

Написал план.

На следующий день. Для всех. Кто куда уезжает. Что делает. Где скрываемся. Где собрание. Где кладовая с вещами. Надо переодеваться.

Раздам ​​всем.

Главный здесь я.

Всегда.

Это знает даже Николай.

Он никуда не делся из моей жизни. И Никита.

Но теперь у меня целая ячейка партии.

Мы вместе боремся. Возможно, что-то изменим.

Начать нужно с языка.

Хотя бы.

Никита больше по оружию. Ему это лучше идет. Николай подбрасывает задачу. Мы выполняем.

По-разному бывает. Иногда приходится наступать себе на горло.

Затем стыдно.

Но никто, кроме меня и Никиты, не сделает.

Не сможет.

Николай нас обоих использует, но и прикрывает. Адвокат.

Перечитую список.

Крелю отметки, добавляю стрелки.

Учусь распределять силы.

Чтобы не завалить все дело.

В деревянном ящике у меня другая кипа.

Листья.

Володя.

Он так и не поехал в Киев в университет.

Говорит, что этим летом уже точно.

Ищет приключений на свой член.

Строчит письма.

Каждый свой "подвиг" расписывает.

Иногда несколько в неделю.

Я убираю на главной почте. Когда мне удобно. А не когда он строчит.

Ожидает моей реакции. Я его единственная аудитория. Сейчас их собралось.

Отпишусь.

И сожгу. Все. К остальным.

Смотрю на эти "гениальные" каракули.

Издевается надо мной своей беспорядочностью.