Целый, курва, год висит на шее у презираемых родителей.

Пишет. Какие-нибудь рассказы.

И мне.

Должен ответить.

Сигарета. Дым.

Его буквы.

Читаю.

******

IV-II. Много супа, мало клецок.

* Много ухи, мало клецки

Списки:

1. Старшая женщина.

"S, она сама потащила меня в комнату. На свои мерзкие вышитые подушки. Сбросила юбку, взяла мою руку и положила себе. Такая костлявая срака. Пустая грудь. Запихала мои пальцы в себя. Смотрела на меня. Смотри.

Я колебался, но ты знаешь мою натуру.

Все равно смог. Вошел. Она хрипела, кашляла. Этот запах ее. Мне было противно, но я кончил. Это опыт.”

Опыт, курва. Какой? Ты ведь сам ни при чем. Тебя взяли. Она тебя вонзила. Сама. Ты теленок на выгоне.

Написал:

"Неинтересно. Какой опыт ты хотел с нее взять? Должен сам нести новые впечатления. Не ждать от других".

---

2. Публичное место.

"На рынке. Дверцы магазина открыты внутрь, люди туда сюда".

Прямо здесь ходят.

Уперлись в стену. Она задыхалась, я заткнул ей рот рукой.

Через одну доску от всех.

Нажимать.

Вошел резко. И в тот же миг – вижу тебя, S. Ты в моей голове. Все. Конец. Я вытерся ее юбкой и ушел, еще дрожал”.

Я прочел дважды. Его трясло от собственной отваги.

Пистолет тебе в рот.

И чтобы насиловали твоего лучшего друга. А тебе голову держали: смотри.

"Примитивно. Хоть спросил, успела ли она? Или только о своем хоть и думал?"

---

3. Выносливость.

"Решил проверить, сколько выдержу. Не представляя тебя. Чисто физика. Хватило на два часа".

Я хмыкнул.

Да. Без меня ты можешь дрожать, но тщетно. Не кончишь.

Сам себе не полагаешься. Твое тело

пустой ящик, ключ у меня.

"Мало. Три. И сдохнуть. Только тогда это будет иметь смысл".

---

4. С целомудрием.

"Она меня обманула. Разделась, тянула к себе. Я уже почти вошел. А тогда ни с того ни с сего: "Ты будешь у меня первый".

Представляешь? Это жестоко. Я на это не подписывался.

Я убежал. И все. Потом долго ходил по городу, как ошпаренный.

Думал: может, я дурак? Может, она будет потом вспоминать меня всю жизнь?

Я же помню свое первое и по сей день не могу стереть. Ты знаешь, я писал тебе.

Я не хочу быть для кого-то той раной, которая никогда не заживает.

Может быть, это слабость. А может быть, настоящая сила, чтобы отказаться.

Не знаю. Напишу об этом в рассказе. Может, там пойму”

Я закурил вторую подряд.

Это же об ответственности, курва.

Она доверилась, а ты влез. Хотел готовое тело, опыт, а потребовал быть первым и взять на себя все.

"Это весь ты, Володя. В Киев в университет боишься, а тут целая живая девушка. И ты убежал. Сцикло".

---

Эти письма. Ясли.

Детский.

Насер в штанишке и бежит к мамке – к своему S (меня). Ждет, что скажу.

А у меня завтра снова маршрут, снова оружие, снова кружок. Может, посадят.

Все. Ответил.

Сжигаю все его писания.

Хорошо горит.

******

IV-III. ЛЕГЕНДА ЖИВЕТ ДОЛЬШЕ ПРАВДЫ

* Легенда живет дольше, чем правда

Весна тянется, как веревка, которая вот-вот треснет.

Семинария гудит слухами.

Говорят:

— Петлюра контрабандой тянет запретные печати.

- Петлюра подстрекает ребят, заманивает в кружки.

— Петлюра оружие где-то прячет.

И еще:

— Петлюра с новым жандармом… вступил в совокупление, во гресе пребыл.

Вот смешные. Ей богу. Зачем мне жандарм, что с него взять? Как из паршивой овцы. Не мой уровень. Благо, всего не знают.

В коридорах шипят.

В кельях шепчут.

Возбуждаются на чужой позор.

Драчат, как представляют себе те "совокупления".

Меня выгонят.

"За нарушение устава".

Но я этого не позволю.

Перепишу.

Будет другая причина. Другая легенда.

Пригласил Лысенко.

Да, того же.

София Русова помогла.

Я ей нравлюсь. Я милый.

А еще пою хорошо. Ей ложится на сердце.

Мы выполнили Шевченко. Запретного. Кантату. Сработало.

Лысенко меня похвалил. Говорит: иди в театр. Можно даже в оперу. Но это не обо мне.

И так мне семинарский театр.

"Ибо у тебя хорошо получается, Симон".

Да. Прекрасно.

Все, где нужно задачи раздавать, то и выходит.

Через неделю выгонят.

Неважно.

Только теперь не "за жандарма".

А за язык.

По Шевченко.

Теперь я герой.

Выбран!

Меня отправляют на всеимперский студенческий съезд!

Великий композитор мне друг.

Вместо позора – легенда.

Бурса — моя трибуна.

Им меня не опозорить.

Мой голос еще звучит.

Легенды не спрашивают, как было на самом деле.

V. ИСТОРИЯ ОЛА БЕЛЬСКИ

МУДРАЯ ГОЛОВА (1902)

*Мудрая голова

Оли 18 г.

Оля. Родилась в деревне под Прилуками. По обеим линиям польская шляхта, аристократические корни.

Что из тех корней, когда есть нечего?

Сначала ушел отец, совершенно не успевший запомнить. Затем мать, истекла кровью в родах, когда на свет тянулся чужой ребенок. Оба не выжили.

Сироты. Жила у бабушки.

Вместо денег и платьев – сами книги. Стопами.

Польские. Немецкий. Российские. Французский.

Гризла науки, как хлеб. Старшие учителя качали головами: как эта малая все тянет? А она знала: больше ей нечем брать.

Гимназию окончила с отличием.

Поехала в Киев. Сама.

В восемнадцать.

Получила право преподавать.

Вообще не имело права.

Ей сделали исключение. За сверхвысокий уровень знаний.

Невероятный успех.

Обосновалась в гимназию Жеребцовой. Лучшую в городе. Называлась "министерской".

Еще раз.

Сама.

Без диплома.

В лучшую гимназию.

Мирового уровня. Сироты.

Деньги должна была зарабатывать. На кого надеяться? Начала учительствовать и вдруг почувствовала это ее дело. Ученицы слушали, открывались ей легко, даже весело.

Все говорили: она талантливейший педагог.

Дети любили, она говорила на живом языке, без фальши. Могла спокойно, между правил и упражнений, бросить: "Матка боска", "курва", "Иосиф драный!" — и смех, и внимание было уже ее.

> ПРИМЕЧАНИЕ. Гимназия Жеребцовой была названа в честь Св. Ольги. Заведение мирового уровня. Представлена ​​на Всесв. худ. выставке в Чикаго 1893 года, Всерос. выставке в Н. Новгороде, Выставке в Сен-Луисе и на 2-м Межн. конгрессе обучения рисованию в Берне 1904 года.

Гимназия меняла месторасположение. В 1917 г. в тогдашних ее стенах проходил Войск. съезд, отправивший в Ц. Совет представителем от фронта С.Петлюру.

СТАРЫЙ СИНУСИТ (1902-1908)

*Старая дева

Масло до 23 г.

Была легка и приятна в общении. Ее смех был простым, открытым. Умела подхватить шутку и рассмешить.

Но когда смотрела на себя в зеркало, сердце в ней стыло: «В любви мне ничего не светит».

Небольшая, кругленькая, грушка. Тонкие руки, изящные ножки. В туфельках они казались почти кукольными. Не было той красоты, за которой гонятся ребята.

В лице контраст: белые волосы и темные, почти чернильные глаза. Даже сквозь стекла очков это поражало и сбивало с толку.

Имела такое, что не отпускало: грамотность, ясность мысли, серьезность, она отличалась от ровесниц. Было какое-то естественное обаяние, не показное, внутреннее.

Мечтала об университете. Но откладывалось. Сначала высшие женские курсы. Лекции, конспекты, библиотека днем.

А вечером другая жизнь.

Украинское.

Польку, шляхтянку, всосало в запрещенное движение. В язык, на котором нельзя было писать. Литературу, которую нужно нелегально везти из Австрии.

Она вступила в партию, РУП. Познакомилась с киевскими вожаками студенческих движений. Сидела с ними над книгами и воззваниями.

И тогда явился он.

Владимир Винниченко.

Красавец, в белом ячейке, со взглядом, что говорил: "вот я, центр этого мира".

Поднимался к ней. Нет, не просто кое-как — наступал, как павлин, распустив хвост. Слова сыпал хорошо, руки жестикулировали, глаза светились.

Она выслушала, улыбнулась.

И отшила.

„Nie mąż, a nieszczęście.” – сказала себе. (Не мужчина, а беда).

Володя остался ошарашенным: кто-то может пройти мимо его роскошного хвоста.

А так кавалеров у нее особенно не было. Киевские родственники из польской общины не унимались:

"No to kiedy w koncu? Ślub? Dzieciaki?" (Ну когда уж? Брак? Дети?)

А откуда их, детишек, взять. И с кем до брака пол.

Сама себе вынесла приговор: старая дева. Надо жить самой. Выкладывать. Строить мир из книг и учащихся.

Сделала ставку на образование и работу.

Первый опыт с мужчинами пришел так, как и должно было произойти: для себя. Тихо, спокойно, без драм. Еще одна жизненная наука как экзамен, который сдала и закрыла.

Оля искренне не понимала, почему все так возвращены на любви. Чем оно такое особенное? Что здесь такого, чтобы ради этого терять голову?

ЛУЧШИЙ ДРУГ (1906-...)

*Лучший друг

Оли 21 г.

Не сложилось с браком, зато жизнь подарила друзей.

Лучший и самый близкий. Максим Славинский. Блестящий ученый, литератор, переводчик. Красивый, умный и, что самое важное, живой в разговоре.

Он приезжал из Петербурга, а в Киеве сразу становился центром культурного круга. Знакомил Олю с людьми, которых она разве в газетах видела.

Леся Украинка, Нечуй-Левицкий, Саксаганский, профессора, студенты с искрой в глазах. Литературные вечера у Ефремова и его жены Ониси — там, среди кофе и дискуссий, она стала чувствовать, что в Киеве ее мир шире, чем представляла.

И снова случился Володя.

Он подошел, с едва свысокой улыбкой, и бросил:

– Я уже известный писатель, между прочим.

Оля посмотрела на него поверх очков.

— Очень рада за Вас, Владимир.

А о себе подумала: «Ага, известен, как бык на ярмарке». Это было верно. Чего только не рассказывали девушки о его выходках. Оле влезть в это было неинтересно.

С Максимом у них сложилась подлинная интеллектуальная дружба.

Не о кровати. Он был женат. Правда, Оля никогда не видела его жену: та жила где-то за границей, и Максим только иногда туда ездил.

Жил на три дома: в Киеве, в Питере и где-то в Европе, изредка.

Но она всегда чувствовала, что он не одинок. Кто есть. Оля не расспрашивала.

Их связь была другой. Духовный, идейный. Она могла оставаться у него дома в Киеве, даже когда его не было в городе: разбрасывать книги, пить и есть… Валяться в ванне. Но с ним было лучше: спорить до ночи, ходить без одежды, бросаться чем-нибудь друг в друга. Но кровати не было.

Они обсуждали идеи, политику, общественные перемены. Максим ценил ее мнение и доверял. Иногда открывал секреты, которые держал при себе годами.

Однажды вечером он признался: был у Ларисы (Леси Украинки) первым мужчиной. Как и она у него первой женщиной.

Оля слушала, молча держа чашку. Она почувствовала, что он действительно отдал ей что-нибудь важное. Ибо кроме нее он того никому не афишировал.

Однажды Максим заговорил о парне.

- Двадцать девять лет. В Санкт-Петербурге. В альманахе руководит редакцией. Я его в свет вывел, — сказал он так, будто хвалил племянника.

Потом добавил, совсем просто:

– Мы с ним живем. Уже четыре года.

Звучало оно как семейное. Как в деревне: «все вместе, хозяйство ведем».

- С парня будут люди, - подытожил Максим, как староста мог бы говорить о парне на издании. – Если, Олюня, ты согласна, я вас познакомлю.

Это действительно походило на сватовство. Только в киевском обрамлении: книги, альманахи, политика — но под тем же сельским углом. Вышитого полотенца на шее и кромки на поясе не хватало в кучу.

Олюне даже ощутил запах ее деревни под Прилуками. С чесноком и тертым ступкой маком в дымящейся макитре.

Не отказала.

Мысли Максима она верила, а в самой его интонации уже было что-то такое, от чего сердце колотилось быстрее.

УЖЕ СООТВЕТСТВУЕТ

*Уже засватана

1908 р.

Киев, Крещатик 15

Кафе "Семодени"

Киевская весна.

Цветут вишни.

Оля сидела в «Семадене» на Крещатике.

Шум, дым. Военные. Барышни.

Влюбленные пары.

Она нарядилась.

Тонкий плащ, платье, туфли с блеском, шляпка, немного сползавшая набок. Она медленно пила кофе, слушая шум улицы сквозь открытую дверь.

И вдруг в кафе вошел Максим.

Высокое. Тонкий. В клетчатом костюме и шляпе. С тростью.

Как всегда, с улыбкой, которая могла разогнать всякую усталость.

Рядом шел молодой человек. Уж не юноша, но еще не совсем зрелый мужчина. Выглядел меньше, чем на 29. Рус. В песочном костюме. Что-то шептал Максиму на ухо, держался немного робко.

Максим сразу заметил Олю. Его улыбка разгорелась еще шире. Он бросился к ней, наклонился, обнял, засыпал поцелуями в щеки, снял шляпку, целовал в волосы, так искренне, что весь зал огляделся. Оля почувствовала его типичный запах. Кофе и табак.

А потом молодой человек, будто ждал своей очереди, из-за спины вытащил букет. И еще бонбоньерку. Подал оба подарка вместе: неловко, с жестом, в котором было что-то отработанное. Но искреннее.

Расплакался. Пригладил рукой волосы.

Оля смутилась. Улыбнулась, чтобы скрыть, как ей стало не по себе.

— Курва мать, Максим… Что это такое? - почти вслух.

– Это Симон, – ответил Максим. Сказал так, будто делал официальное представление. Как старший брат, ведущий жениха.

Эпилогена. Разлука укрепляет любовь.

*Разлука укрепляет любовь

Август. 1918 г.

Константиновская военная школа.

Печерск.

Б-р Леси Украинки, 25

Теперь Лицей Богуна.

Помпезное здание. Башни и колонны. Для Симона тюрьма.