Именно поэтому они сходятся здесь, в душной комнате с одним листом на столе.

Дмитрий выдохнул в сторону, коротко кивнул.

— Ты хорошо играешь, Симон.

Евгений, будто разрядив тишину, наклонился немного вперед:

— А вы… в какой партии сейчас?

Дмитрий прыснул, затянулся дольше, чем надо, и выпустил дым в потолок:

— Ни в одной. Партии – гниль. Но с тобой можем сделать свою собственную. Настоящую.

— Кстати, Евгений, мы же знакомы еще с 1913-го. Помнишь студенческий съезд во Львове?

Сотник сглотнул слюну, не нашелся что ответить. Впервые за долгое время он услышал от кого-то во власти, что сам носил в голове.

Дмитрий снова взял паузу. Курил медленно, словно тянуло время. И вдруг, не отводя глаз от Симона, спросил:

— Так когда ты садишься?

Евгений дернулся. Сердце стучало: откуда и это знает?

Симон не шевельнулся, только откинулся в кресле:

- Сажусь. Решай.

Несколько секунд в комнате стояла глухая тишина. Дым свисал тяжелым облаком.

Дмитро поморщился, словно от чего-то горького, и резким движением стянул лист со стола.

Разорвал. В мусорку. Следом бросил спичку.

Бумага загорелась. Евгений почувствовал запах типографской краски. Они втроем смотрели на пламя.

Огонь погас. Сгорело дотла. Комната потемнела.

Симон поднялся первым. Кивнул Дмитрию коротко, без лишних слов. Евгений встал следом.

Вдогонку Дмитрий сказал, тихо, почти шепотом:

— Симон, не только Гетман это может найти. Имей в виду.

******

Они вышли во двор.

Глухая ночь.

Несколько фонарей мелькали. Жара дышала в затылок.

Евгений шагал молча. Тисло в виске. Остановился, выпалил:

– Это правда?

Симон остановился. Развернулся. Улыбнулся тихо, ласково.

Обнял за плечи, прошел пальцами-грабельками по волосам - легко, без прикосновения.

Близко, как старший брат, и в то же время что-то другое стояло в воздухе.

Евгений выдохнул, продолжая собственный вопрос:

— …о соборности?

Симон наклонил голову, посмотрел прямо в глаза.

– Veritas absoluta. (лат. Абсолютная истина), - сказал ровно.

Еще мгновение стояло близко, в тусклом свете.

Евгений видел перед собой мужчину, с которым когда-то грелись в сене, закутавшись каждый в две шинели. А на следующий день он уже шел парадом по золотому Киеву, как символ победы.

Теперь, после этой грязи, он впервые увидел просто тело. Тонкое. Со слабостями. Которое можно запереть, сломать, уничтожить.

Евгений испугался, чтобы их история не кончилась сегодня.

******

Через несколько дней все решилось.

Симон ждал, чтобы "сесть".

А Дмитрий Донцов уже был рядом с Евгением.

Симон нашел те идеальные руки, кому передать стрелков.

Дмитрий. Острый, ироничный, теперь почти друг. Подталкивал встречи. Выходил на нужные кабинеты.

Официально это называлось: "Возглавил переговоры между Стрельцами и Гетманом".

Дело сдвинулось с мертвой точки.

Галицкое войско легализовалось.

*****

Компромат сгорел в мусорке УТА.

Но Симон хорошо знал: огонь оставляет копоть.

> ДОНЦОВ Д. Относился Петлюра к укр соц-дем лагеря, был человеком умеренным. Эстет. Знался в искусстве. Помнил почти всего Франко. В его журнале "Украинская жизнь" я много писал. В 1917 г. предлагал ему вместе возглавить оппозицию к Ц. Совету и свергнуть ее. Отверг. Не желал узурпации”.

> ДОНЦОВ Д. Сутки и выдвинули несколько бесспорно интересных индивидуальностей (Скоропадский, Петлюра, Михновский, Болбочан, Коновалец и др.)... С Винниченко же я не мог иметь ничего общего.

> ПРИМЕЧАНИЕ. Это было начало большого сотрудничества. Хотя Д. Донцов не участвовал в создании ОУН, Е. Коновалец и ПУН признавали, что именно его идеологические устои сыграли ключевую роль в создании организованного украинского национализма.

IV. ГРУШИ

Симон, 21 р.

Никита 17/18 г.

Харьков, лето 1900

(после принятия в партию)

Симон сидел в камере управления.

Молча. Сам.

Воняло сыростью и мочой.

Отвратительный смрад.

За окошком жандарм бросил:

— Сегодня тебе повезло, мазепинский выродок. Благодари друга. Он все расскажет. Может, и ты захочешь.

Симон вздрогнул.

До этого Он еще надеялся, что не так понял. Ибо сам испорчен.

******

Перебирал в голове:

где прокололись?

Одежда? Язык?

Нужно было ночью?

вокзал. Последний год перестройки. Свежая краска, изразцы, запах лака и угля.

Денькали трамваи.

Дзюрчав фонтан.

Перроны стонали от дыма, кричащих проводников и пассажиров, тащивших тяжелые сумки.

Электрификация. Харьков ею гордился, утер нос всем.

Киев пусть завидует, отстал на целый год!

Вокзал сиял.

Свежая штукатурка, арки с орнаментом, лампы резали глаза, как солнце.

Город радовался: «продвижение, будущее».

Но за этим фасадом, за узкой дверью сбоку, начиналась другая реальность.

Звериной ненависти.

******

Задача была: открытки.

Симон должен был получить ключ:

вытащить из кармана охранника.

Отыграл растерянного студента.

Взял охранника за руку.

Слезы в глазах.

Очки.

Губы дрожат.

"Помогите, дядюшка, пожалуйста, я потерялся"

Удалось.

Угнал.

Пошли по вагонам, пихали листовки в полки, в ящики.

Призывы рушить царя.

Страшное преступление.

За свержение самодержавия

вплоть до пожизненного.

Смеялись.

Чувствовали себя революционерами.

Патруль жандарма.

Двое в серой форме с шашками.

«Стоять!»

Холодные руки в плече.

******

Темная сторона города-солнца.

Вход сбоку. Без приглашения.

Серая дверца.

Караулка.

Метровые стены.

Чтобы не слышал город будущего стонов радости.

Кайданки.

Притащили на управу.

Симона в камеру.

Никите по отдельности.

Красивее.

Несовершеннолетний.

Поведшие его имели дома детей и били поклоны под крестами.

Убедили себя, что они так борются со злом.

За матушку-россію.

Во благо мера и справедливости.

******

Выпустили.

Солнце било в глаза, слепило.

Никита был под деревом, свернутый клубком. Памят.

Пыль прилипала к спине.

Рубашка без пуговиц.

Лицо в синяках, губа разбита.

Морозило.

Все тело ходило ходуном.

Он поднял свои темные глаза, стеклянные, красные от слез.

- Я не шлюха.

– Их было двое.

Вдохнул, захлебнулся. Снова:

- Я не шлюха.

Симон опустился на колени.

Хотел взять за руку. Не отважился.

Только произнес:

– Ты герой.

И в этот момент его самого прошило.

В пятнадцать.

Платье Джульетты.

Ты герой.

Смех в зале, шепот за кулисами.

А потом.

Митрополит. И то же самое.

У Симона все сжалось.

Что делать в следующий раз |

Вариантов два. Или да.

Или за решетку.

Но в кандалы нельзя.

Сегодня это Никита.

А дальше?

Никита прошептал:

– Я еще вернусь и их всех убиваю.

По дикому огню в его черных глазах Симон понял, что малыш не лжет.

******

Летний вечер.

Пыль и горячая брусчатка.

Узкие переулки.

Молча. Напряжение. Пот.

Беспомощность.

Симон слышал только шорох шагов рядом и тяжелое дыхание Никиты.

Каждое слово сейчас было бы излишним.

*****

Ячейка: их схрон, «базовый лагерь».

Стены сырые, темные, на полу ящики.

Никита наклонился, полез руками внутрь.

Содрогнулся. Поясница тоже болела.

Выдохнул. И таки получил то, ради чего мучился.

Лицо еще красное.

Уже начало разбухать в точках ударов.

Мешок.

Груши.

— Я говорил… привез. Паровозом. Для нас. Из моего Бахмута, - прошептал.

Выглядело глуповато.

Как школьный жест.

Но ведь он и был.

Только окончил гимназию.

Это и была вся их дружба и юность.

******

Разложили груши на ящиках.

Симон залез на фанеру.

Никита покачал головой.

Сама мысль о сиденьях резала болью.

Прижался к стене, держа грушу в ладони, как доказательство, что еще может что-то держать.

Грызли, сок лез по ладоням, капал на подбородок.

Смешно, беззаботно.

Симон вдруг засмеялся.

Впервые после всего.

Смех растворялся в этом полном хаосе и несправедливости.

Груша стала символом.

Их уже втянули в грязь, в темные дела, в боль.

Но они еще были детьми.

Еще живы.

Держались друг за друга.

ЧЁРТОВ ГЕНИЙ

Володя, 20 р.

Елисаветград, 1900

(после отправки повести Чикаленко)

Володя знал: Бог дал ему тело. Средний рост, крепкая "натура, как у того тура" (*цитата В.Винниченко о себе).

Лицо очерчено. Выразительные скулы. Темные живые глаза. Волосы жесткие, непокорные. Подстриженное, стояло дыбом. Отросшее ложилось как следует, без труда.

Но больше всего – руки.

Не лопата, не мужицкая лапа, а мужская, мужественная, но почти художественная кисть.

Из-под белого манжета выбивался темный пушок, заходил чуть-чуть на ладонь, и с часами на браслете это влекло взгляд. Он это видел.

На всех фотографиях всегда руки.

Бог будто бы вручил ему ключи к желаниям.

Ему было чем.

Володя не имел сильно с кем сравнить, но от женщин, которых брал, понял, что все хорошо.

Хотелось постоянно.

Но в 1900 году, в свои 20, он был сам.

Только тетради, книги, рука.

Еще одно.

Физиология Володи работала так, что могла гнать без конца. Час, два – как машина. Но финиш приходил только тогда, когда в голове возникал S. Иначе бесполезно.

С кем бы то ни было.

Без S часы. С ним мгновенно.

И что главное, S это знал.

Володя ему сам это поведал.

У такой продолжительности были преимущества. Но нужно было учиться с этим жить.

Володя еще не умел это скрыть.

Потребовалось время.

И практика.

Парадокс: сила от Бога, но ключ к ней в руках S.

Недавно он хотел быть художником-импрессионистом. Но S показал, что его картины ничего не стоят. В то же время дал другой путь.

Теперь он стремился стать писателем. Снова с S.

Иначе не получалось.

Итого составили первую повесть. Назвали ее "Красота и сила".

Весной он отослал повесть Чикаленко. Ждал. Представлял, как тот поразится. Но ответ не пришел. Ни слова. Глухая тишина.

Камень в груди. Пожалуй, мертвый текст. Никому не нужно. И он, Володя, недаром.

Жизнь кувырком.

Все кончено, хотя ему всего двадцать. Покончить с собой.

Зачем жизнь?

Поступление в университет не радовало. Киев – это просто место, где можно спрятаться от родителей.

Вывернул это в письме S. Долго. Подробно. Потому что кому еще как не парню-незнакомцу, который все о нем знает.

Мог лежать в своей опостылевшей комнате целыми днями.

Книги, тетради, окно настежь.

Стук.

Почтальон.

Конверт.

Письмо от S.

Володя провел пальцами по бумаге. Поднес к носу.

Еще раз пытался ухватить запах.

Того, кого он не видел.

S как обычно. Жесткий, холодный, насмешливый. Крестовые T.

Слова — что эти лезвия:

> “Ты гений, просто еще не оценили.

Восстанови жажду через похоть.

Pur’ art: ничего не сторонись.

Не сдерживайся.

И пиши мне.

Подробно.

О каждом.

Это тебе и лекарство, и материал для письма.

Шок.

S предлагает такое грязное? Издевательство.

Но ведь это их игра.

"Ты ведешь, я ловлю".

Вызов.

Если Володя откажется, всему конец.

S стал смыслом его жизни.

Написал ответ: согласие.

Полтава, главпочта.

К запросу.

А потом дошло:

теперь S будет не только в его воображении и оргазмах.

Он поселится и в его текстах.

Ловушка замкнулась.

> ПРИМЕЧАНИЕ. История великого писателя началась с пометки в врачебной карте.

Об выдающихся “специфических” данных, обнаруженных при осмотре.

Николай как раз выискивал таких ребят. С образованием, внешностью и такими "данными".

ЧУДО-ЖЕНЩИНА

Июль 1918

День до заключения.

"Замок врача". Маловладимирская, 60. (Сейчас Гончара).

Квартира Симона.

Лето душило.

Раскаленная кухня. Глухая тишина.

Оля сидела на стуле, погрузив ноги в тазик со льдом.

Без платья.

В нижнем. И то липло.

В их доме есть целый блок с замороженной водой. На лето его запускали.

От движения пальцами льдинки стучались, а вода хлюпала.

Дверь скрипнула.

Человек.

Молча подошел и встал на колени.

Наклонился. Окунул голову прямо в холодную воду. Лед зазвенел, брызги рассыпались на пол.

Оля вздрогнула. Сдернула ноги вверх.

Симон оказался ей между колен.

Стул зашатался.

Оля схватилась обеими руками за сиденье, чтобы удержаться. Бесполезно.

Человек мгновенно схватил ножки стула и крепко вжал его в пол.

Его ладони легли поверх нее.

Зафиксировал.

Стул стоял неподвижно, как прибитый.

Поднял голову.

Капли стекали лицом.

Посмотрел на нее.

Снизу.

Поцеловал ее пятки. Леву. И правую.

Как самое дорогое в мире.

"Nowa sztuka" (поль. новый спектакль) промелькнуло у Оли.

– Только от тебя сейчас все зависит, – сказал тихо.

"В который раз". – подумала Оля.

> ПРИМЕЧАНИЕ. Перед "Замком врача" (Домом Лапинского) и сейчас есть комплекс одноэтажных служб (дворницкая, сараи, ледник, прачечная). В эпизоде ​​лед Оля принимала именно в леднике (климат контроль той эпохи).

## #30. Арест

ПРОЛОГ. ЧЬЯ-ТО ПОЛЕВАЯ СИЛА, ЧЬЯ-ТО ВОЛЯ

*Единое поле, второму воля

Июль 1918

День до заключения.