Киев. Штаб Украинского Генерального Военного Комитета (УХИК).

Терещенковская, 25

Кабинет Симона.

В окнах желтая осенняя каша. Из окна сквозь щели – запах подгнившейся сырости.

Симон скользит на чуть-чуть облезлом кресле. Одна нога поджата. На столе холодный кофе.

Скоро отчёт.

Будут очередные Володины выходки.

Все видят – и глотают. А некоторые хотят еще.

Вновь генерал не реагирует на его требования. Сколько времени это займет? Успеем?

Симон жмурится, зрение садится.

Очки нужно менять.

Стук в дверь.

Входит юноша.

Двадцать пять, может быть, двадцать шесть. Узкое лицо собрано, как штык. Скулы, брови, губы — упрям.

Чайные глаза – внимательные. Волосы темно-русые, ровно приглажены.

Мундир темно-серый, воротник с тонкой бордовой нитью по краю — будто следует еще не засохшей крови, австрийский.

Пуговицы латунные без герба. Шинель на плече, как тень. Брюки плотно заправлены в чистые, начищенные сапоги — фронт не стер в нем человека.

На боку – австрийский офицерский револьвер Steyr. M1912.

Не для драк. Для порядка.

(нем. Не для боя. Для порядка.)

В ладони – мазепинка. Стоит. Прямая осанка.

- От Николая, Михновского. – говорит. - Сказал: мне к Вам, пан.

Симон зависает мысленно.

Словно не видит глаз, а вспоминает.

Стеклышки блеснули.

Уже знает.

Это тот. Преемник.

Мы передаём это нашим детям.

(лат. Мы переходим в детях.)

## #18. Знакомство

1. ВОКЗАЛ

Киев. Июль 1917. Перрон.

Она вышла и увидела его. Лилии. Карамельный костюм, блестящие оксфорды, укладка. Улыбка.

– Mademoiselle Rosaliе? Subordonné de votre mari. J'ai l'honneur. (Мадемуазель Розали? Подчиненный вашего мужа. Имею честь.)

Роге ожесточилось. Мадемуазель – и мужчину. Но вся Центральная Рада знает, что они не женаты на Володе.

Целуя ручки. Чемодан взял без слов. Рост как Володя, возраст такой же. Но пластичен, обучен. Или это ТОЙ?

Роза испугалась. Неужели в каждом из окружений она теперь будет подозревать, что держит на поводке ее Володю.

Уезжают. Тонкие пальцы на руле, без кольца. Уверены. Слишком. Именно так, чтобы не хотелось оторвать взгляд.

Кто-то перебежал дорогу. Прошептал:

"Idioten". И скривил губы.

Перед выходом – коробка конфет.

– Прошу, Rosalie. Такие же беру для дочери. Идет в школу осенью. Немного боится. Говорит: "Тинек (меня так называет), а что, если не буду знать какое-нибудь слово?" Я говорю — ничего, выучишься. Любит цветы. И кошек. Кошек больше. – усмехнулся. — Вечно полный дом хвостатых. Жена – учительница. Пока дома.

Роза берет конфеты.

НЕ ОН

2. ЕВГЕНИЙ

Киев, штаб УХИК.

Кабинет Симона. Конец октября, 1917

Симон сидит за бумагами, сам холодно. Одну ногу подобрал под себя, пальцы медленно перебирают багровые четки в кармане шинели. Вошел парень. Австрийская форма.

Да даже лучше.

— От Николая, Михновского, — говорит, не поднимая глаз. — Зимно у вас.

Симон молчит. Уже не первый. Может, хоть этот. Боже, дай мне знак.

Симон поднимает глаза в очках, жестко:

— Кто ты, жолнер? И что ты имеешь на себе? Строй, оружие откуда? Что забыл здесь?

- Коновалец, Евгений, сотник, - говорит строго, снижая голос. — Из Галиции, Воевал на Маковке, против москалей. Был в плену по разным лагерям. Убежал. Добрался сюда. Хочу в регулярную армию. Украины. Сделаю все, что нужно. Оружие ноши - Nicht für den Kampf, sondern für Ordnung. Не для боя, а для порядка. А вы, сударь, откуда по-нашему умеете?

В сердце Симона вскакивает. Боже, это он! Это та же немецкая фраза — это знак.

- Жил во Львове, был как ты, легкий... Говоришь, душу положишь? Посмотрим.

— Не беспокойтесь, — кивает Евгений. — Рука моя не дрогнет, бежит. Не с такими сталкивался.

Симон иронически усмехнулся. Поднял глаза на Евгения. Серые.

– Хорошо. Приду. В касарне, взгляну, как там есть. Рейвах развели? Увидимся. Слава Украины.

– По всей земле слава. – Евгений уже собирался выйти.

Вдруг остановился.

– А вы меня не помните? Мы ведь два раза с вами встречались. Я был здесь в мае, на съезде и документы в июне у вас подписывал.

Симон завис. Як так. Господи Боже.

- В этот раз точно не забуду.

Дверь захлопнулась.

Симон упомянул в 1901 году, семинарию. Изгнание. Николая, с его фразой о славе Украины.

Круг заперся. Теперь Симон стал Николаем.

3. В ПЕТЛЮР

"Замок врача". Маловладимирская, 60. (Сейчас Гончара).

Квартира Симона.

Начало октября, 1917

Каменные стены. Готика. Флигель с башней. Мостик на втором этаже, как к крепости. Парапеты — как из сказки для взрослых. Сверху острый щипец с пенаклями. Очень удивительный дом для Киева.

"Можете зайти, как будет совершенно одиноко". У Розы так никого в Киеве и не появилось.

Принесла вино и конфеты. Квартира №3. Постучала.

Открыла женщина. Корчавые белые волосы, темные глаза, редкое сочетание. В возрасте, как и Роза.

– Вы к Симону? Входите.

В квартире пахло яблоками. Один кот пробежал, другой, третий. На полках книги. На стенах несколько фотографий.

– Симон еще работает. Я – Оля.

– Роза. Очень приятно.

На ковре девочка. Рисует, бубнит. Коса с синими лентами.

- Lesiu, przywitaj się. Я сделаю чаю. Дам вам варенье. От свекрови. Не знаю, куда девать.

Сели. Оля без усилий понравиться. Ей еще не хватало баб этого pierdolonego дома.

– Вы работаете? – поинтересовалась Роза.

- Документы веду в госпитале. И Леся. Мешала языки – учу ее.

- А вы не украинка? – Роза удивилась.

– Нет. Мужчина хочет, чтобы Леся говорила по-украински. Польскую выучил. Для меня.

Роза кивнула, но сердце кольнуло. А Володю вы знаете?

– Да. Есть счастье. Он сейчас в Киеве? – почему-то резко заинтересовалась Оля.

Роге этого не говорят, она никогда не знает, где Володя.

Оля взглянула. Темные глаза еще почернели.

Щелкнул ключ. Детский голос и топот:

— Тинек! Папа здесь!

Голос Симона — на польском, мягкий. Не тот тембр, не эти фразы. Звуки шагов не таковы.

Оля пробормотала: — Gdzie cię diabeł nosił?! – и пошла встречать. (где тебя черти носили).

Роза слышала шаги. Смех. Что-то о сломанном автомобиле и идти пешком пол часа. Звук поцелуев. Один. Второй. Третий. Шуршание в коридоре.

– Jego szmata tu jest, – прошептала Оля. (“Его много здесь.”)

И голосом Симона: "Chcę cię. Ale poczekaj." (Хочу тебя. Дождись).

Польскую Роза не понимала. Но в их доме с Володей все было не так.

Симон вошел. Галифе, рубашка домашняя. Волосы смочены. Рукава закатанные. Где девался весь этот стиль?

В правой руке список вещей завтра. Масло на проверку. На пальце сверкнуло кольцо.

Роза посмотрела. Почерк четкий, без крестообразной Т. Для чего она это. И так ясно.

Оля вернулась со свекровиным вареньем.

Кухня: чай, вино, конфеты. Леся пролетала с котом, то одним, то другим. Симон сел возле Оли. Обнял. Привлек ее к себе. Поцелуй: шея, губы. Подул в ухо. Оля дернула плечи от щекотки и засмеялась. Поправила одну влажную прядь на лбу у мужчины.

Роза наблюдала. Что-то не складывалось. Все было по-другому: язык, осанка, взгляд. Другой человек.

На колени ей прыгнул кот.

> СПРАВКА. 1994 зданию "замок врача"/Усадьба Лапинского присвоен статус памятника. Никакой таблички о С.Петлюре нет. Флигель и башня рассыпаются. Мостик начали сносить. Спасли активисты. 2024 разработали план реставрации.

4. ПАВЛО

Киев, октябрь 1917. Терещенковская, Штаб УГИК. (В настоящее время - перекресток с ул. Скоропадского.)

Кабинет чистоплотный. Карта Киева на стене. Упорядоченные папки. Все и все на местах. Симон у стола – в привычной форме. На столе стопка документов.

– Павел Петрович. - Тон ровный, сухой. — Endlich sind Sie bei uns, Exzellenz (нем. Наконец-то вы у нас)

Скоропадский заходит. Как и в Луцке. Идеален.

— Штаб… Не как у нас, конечно. Но порядок.

– Вы хотели увидеть, из чего растет армия.

— Армию, господин Петлюра, строят генералы. А не журналисты с актёрами.

Симон не меняется, ни телом, ни голосом.

– Десять лет я изучал военную науку. Все книги Киева и Львова. Не для звания. Для Украины.

— Вы и vögeln (нім. спите) с Украиной. Не иначе.

(Пауза. Присмотрелся.)

— Этот ваш… как его… забыл, как сейчас это называется… Lenins Schlampe*.

(Подмигнул.)

— Пи-са-тель! Вроде армию собирается распускать?

(нем. ленинская подстилка)

Симон не среагировал. Ногти вонзились в ладонь. Подает генералу бумагу.

— Это запасы склада на Кудрявке. Пусто. Склады на Зверинке без должной охраны. Арсенал в красной гнили. Кто зачистит? Солдаты не знают, кому верить. Вы ее не видите, эту волну. Как в феврале не видели, что сдыхает царизм.

— Что вы хотите? Конкретно.

— Говорите по-украински. Украинизируйте свою часть. Защищайте Киев.

— Что вы знаете. Ни звания. Ни должности.

— Мне не нужно погонов, чтобы видеть, куда все катится. Действуйте. Немедленно.

(Пауза.)

– Не верьте. Даже выдохнуть не успеете.

— Это слишком даже для вас, господин Петлюра.

Симон посмотрел спокойно:

- Помните Луцк? Хоть сейчас не будьте lhypocrite... На шинели — Украина, а в сердце — Романовы.

> МОНОГРАФИЯ: По количеству упоминаний в мемуарах П. Скоропадского лидирует С. Петлюра. Чаще министров его собственного правительства.

> ВОСПОМИНАНИЯ П.СКОРОПАДСКОГО:

“Не прими я тогда быстрого решения, большевики были бы в Киеве еще в ноябре”.

> ПРИМЕЧАНИЕ. П. Скоропадский принял именно то решение, которое от него два месяца добивался С. Петлюра.

5. ЩЕКАВИЦА

Конец октября, Киев, 1917

Последний тёплый день. Пахнет дымом и яблоками. Листья стелются брусчаткой, небо синее.

Роза получила записку. "Покажу город". Почерк Симона. Володя был на заседаниях этого дня.

Послеобед на Пушкинской появился неизвестный автомобиль. Роза села.

Симон. За рулем. Темно-серый китель с высоким воротником. Отложные прошитые манжеты. Черные кожаные перчатки. При поясе – нож во влагалищах. Роза не знала, чья это форма.

- Мадам Винниченко. Киев ждет.

– Я еще не мадам, – засмеялась Роза.

Скатились на Крещатик. Семадени – пирожные, кофе. Помог с пальто, заказал все. Горячий шоколад с мороженым – ей, кофе – себе. И откуда он знает.

- Мороженое не могу. Край зуба сколот. Малыша защищал когда-то. Из ваших. Назвали "еврейский отец".

Роза задумалась. Дело Бейлиса, погромы по провинциям. Уже столько лет. Машинально расправила юбку молочного цвета.

– Мадам, расслабьтесь, настоящее удовольствие только начинается!

Симон явно чему-то радовался. Сел напротив. Расстегнул две верхние пуговицы на кителе.

– Не все же вам быть jupe certifiée (утвержденной юбкой), – улыбнулся, звякнув ложечкой по ее чашке.

Наклонился к ней через стол близко, в левой руке держал что-то, манжет сверкнул золотом. Его дыхание прожгло ее ухо.

— Давай. Ну же. Сладкое угощение… которое избавит от боли.

(Сладкая конфета… снимающая боль.)

Мятные леденцы, с привкусом каких-то листьев. После второй конфеты пуговицы на кителе Симона начали танцевать. Он смеялся, что-то говорил по-французски и по-латыни, слова превращались в ритм, отражавший в голове и груди — плавный и приятный. Где-то в этот момент Роза перестала себя сдерживать. Испытала то странное и бесконтрольное, что начало разворачиваться снизу, изнутри.

Ее повело. Пододвинулась поближе.

— А потом я в Сорбонне латынь сдавала… — начала Роза.

– Дайте угадаю. Не сдали, потому что было похмелье после вечеринки?

Роза удивилась: откуда вы знаете?

"Интуиция" И улыбнулся ангельски.

Ставь. Присел на пол рядом с Розой. Рука в темно-сером манжете с золотым ветвью — резко уперлась в стул поверх ее молочной юбки. Между ее коленями. провел взглядом снизу в глаза. Без прикосновения. Но Роза все ощутила. И самое страшное ждала продолжения.

Вдруг встал. Сверкнули часы. Посмотрел.

Сказал:

— Ладно. Закрой раковину. Пошли.

("Стуляй ракушку. Поехали.").

И плеснул в ладоши у нее над головой.

Пошли дальше. С Крещатика чигирями, через Подол, дальше — вверх. Автомобиль остановился на вершине горы Щекавицы.

Роза вышла первой. Ей показалось еще шаг, и она полетит прямо этим бесконечным пространством.

Под ногами золотые купола Подола. Впереди Днепр – и пустота. Интересно, был ли здесь Володя.

Симон вышел следом.

– В этом городе нельзя быть счастливым.

Роза удивилась: Разве…

Промолчал. В воздухе стоял запах влажной древесины – на горе торчали ветхие кресты. Симон их разглядел.

– Вы верите в отношения на всю жизнь? – спросила Роза.

Погасил сигарету.

– Розали, вы невероятны. Любите Володю, а он так занят.

И очаровательно улыбнулся.

Последнее осеннее солнце катилось за край.

– Поехали, мадам. Вы ведь спрашивали, какая у меня должность.

> ПРИМЕЧАНИЕ. В кафе "Семадени" легально продавались мятные леденцы с листьями Erythroxylum coca.

> ДОМОНТОВИЧ В. “Доктор Серафикус”: Тогда все курсистки читали графа Амори, Вербицкую, в лучшем случае – Винниченко. Для студентов – карты, пулька в преферанс, пиво; для курсисток - флирт, кофе и пирожные в Семадене.

6. КАССАРНИ

Киев, Кудрявец, ул. Львовская, 24

(сейчас ул. Сечевых Стрельцов)

Галицко-буковинский шалаш В. Сечевых Стрельцов, казармы

Заехали во двор.

– Мадам, подождите здесь.

Симон исчез. Здесь все были в схожей форме. Из-за стены прогремел его голос — резкий, металлический.

— Так что тут за цирк? Ты же дрянь. Два дня – и срок. Не сделаешь — на штык насажу, через рот выйдет. Ясно?