Любимая дядина забегаловка совсем не изменилась. В ней стояли те же деревянные столы, на выкрашенных краской стенах висли те же репродукции картин Пиросмани, дверь в уборную закрывалась на тот же огромный ключ, а вместо меню к барной стойке был прикреплен лист, обернутый полиэтиленом. Кроме пива в забегаловке подавали хинкали, ребрышки, сосиски с горчицей и салат. Яша заказал себе все. Еще и от лаваша не отказался, хотя понимал, что все не съест.

Взяв в обе руки по кружке «живого» пива, он вышел на улицу. Там тоже имелись столики, но уже пластиковые, и они прятались под зонтами. Найдя свободный, Яша плюхнулся на стул и чуть не упал — тот оказался хлипким. Пришлось пересаживаться.

Первый глоток удовольствия не принес. Пиво показалось безвкусным. Живя в Вене, Яков приучился (но не пристрастился!) к местному янтарному лагеру, а он и насыщеннее, и крепче. Однако, отхлебнув еще раз, сменил гнев на милость. Легкое, мягкое, это пиво отлично пьется в жару, а в этот час солнце шпарило так, что многочисленные уличные псы валялись в тени, высунув языки.

Дядя называл его живительным эликсиром. Ругался на тех, кто обвинял его в алкоголизме. И, надо сказать, употребляя ежедневно и в больших количествах, он пережил многих. В том числе младшего брата. Яшин отец, следящий за здоровьем в своей Калифорнии, умер в шестьдесят, а батумский пивоман готовился к празднованию своего семидесятилетия, да за две недели до него утонул. А поскольку полез он в воду нетрезвым, можно сказать, что пиво его все же сгубило.

— Огоньку не найдется? — услышал Яша голос за спиной. Это к нему подошел кто-то из прохожих — столики стояли между шоссе и тротуаром на том месте, где во времена его детства находились автоматы с газировкой.

— Не курю, — бросил через плечо Яков.

Прохожего выручила официантка, что принесла салат и сосиски. Перед тем как поставить тарелки, она протерла стол. Сделала это тяп-ляп, оставив крошки. Яша не стал указывать на них, в этой пивнушке и небрежность уборки не раздражала. Перед тем как пойти в нее, он переоделся в шорты и майку, снял часы, оставил бумажник, а деньги сунул в карман. Аскеров превратился в обычного бюджетного туриста. Думал, что сойдет за местного, но за своего батумцы его почему-то не принимали.

Яша залпом допил первую кружку и придвинул к себе вторую.

— Как пивко? — снова обратился к нему прохожий. Судя по всему, прикурив, он не двинулся дальше, а подумал зайти в заведение.

— Свежее, — лаконично ответил он, но в этот раз обернулся к собеседнику, а то невежливо бросать слова из-за плеча.

— Отлично, — улыбнулся тот. Зубы вставные, плохого качества. Яша вспомнил, что такие называли металло-пластмассовыми и ставили давным-давно. — Сто лет пива не пил, а на вас глянул, и так захотелось…

Мужчина затушил сигарету и решительно направился к распахнутым дверям заведения. Яша проводил его внимательным взглядом. Кого-то этот дядька ему напоминал, но кого — он не мог понять. На вид лет семьдесят пять, но бодрый: ходит энергично, спину держит ровно. Лицо в глубоких морщинах, большой крючковатый нос, очень светлые глаза. Не грузин и не местный. Похож на туриста из российской провинции. Одет в футболку с надписью «Сочи-2014», на лысой голове бейсболка из той же олимпийской серии, на плече сумка из дерматина, но с логотипом люксового бренда, такие на набережной продают по десять долларов.

А тем временем дядька (почему-то Яше хотелось его называть именно так) вышел на улицу с двумя кружками. Казалось, он хочет подсесть к Аскерову, но, чтобы не навязывать свое общество, занял соседний столик.

— Вкус юности, — сказал он, сделав несколько глотков пива.

— Вы из Батуми? — спросил Яша, чтобы понять, могли ли они встречаться в этом городе во времена его детства. Возможно, дядька был одним из тех, с кем он играл в шахматы на набережной.

— Нет, я подмосквич, — ответил тот. — Из Орехово-Зуево. Но студентом приезжал в Грузию со стройотрядом.

Дядька стянул с головы кепку, чтобы вытереть вспотевший лоб. Сделал он это носовым платком, выуженным из кармана шорт. Ровно сложенный, чистый, отглаженный, он диссонировал с другими вещами и образом в целом. У дядьки в небрежной одежде, потрепанной бейсболке, запыленных сандалиях обычно при себе и бумажного платка нет, а здесь льняной и будто подкрахмаленный…

И тут Якова осенило! В тот момент, когда дядька протирал свою лысину, он понял, кого тот ему напоминает…

Эдуарда Львовича Мазура! На первый взгляд отдаленно, но если присмотреться… Рост, осанка, вытянутая форма лица, острый кадык. Яша помнил его с волосами, пусть и поредевшими на макушке, и с морщинами только у глаз и рта, но тогда ему было пятьдесят восемь и он следил за собой. Холеный мужчина, так о нем говорили. А еще отмечали, что у него очень спокойный взгляд. Но это те, кто плохо знал Мазура. Яша же считал его мертвым. Светло-голубые глаза тестя не отражали эмоций. Они не являлись зеркалом его души…

Или у Эдуарда Львовича просто этой самой души не было?

— Предлагаю познакомиться, — проговорил дядька, сложив платок грязной стороной внутрь. Так же делал Эдуард Львович. — Меня зовут Борисом. А вас как?

— Гариком, — зачем-то соврал Яков.

— Откуда приехали?

— Я местный, — уже полуправдой ответил тот.

— Не похожи.

— Во мне ни капли грузинской крови, но Батуми многонациональный город.

— Да я не про кровь, — усмехнулся Борис. — У жителей приморских городов особое поведение. Они все чуть с ленцой, и она проявляется во всем: походке, позах, жестах. Батумцы вальяжные, неторопливые, расслабленные. А еще очень любопытные. Вы не такой.

— Просто я долго жил вдали не только от моря, но и от родины, — объяснил Яша, а затем добавил: — Вы очень проницательны. Не в органах работали?

— Нет, что вы! — Он улыбнулся, обнажив свои металло-пластмассовые коронки. — На железной дороге всю жизнь. Начинал и заканчивал проводником, вот и научился в людях разбираться.

Сейчас он совсем не походил на Мазура. И дело не только в зубах, морщинах, свисающем чуть ли не до губы носе (он, как известно, не перестает расти), а в мимике. У Бориса она подвижная, отсюда и такое количество складок на лице. Глаза опять же живые, хоть и сильно выцветшие.

— Вы тут один отдыхаете или с семьей? — спросил Яша у Бориса.

— С внуком собирался, да тот затемпературил перед вылетом, пришлось дома оставить.

— Сколько мальчику лет?

— Двадцать, — хохотнул дядька. — Я в его годы мог и с ангиной, и с трещиной в ребре работать (не отдыхать!), а этот… — Борис в сердцах махнул рукой. — Неженкой вырос. При тридцати семи и пяти уже себе постельный режим прописывает.

— Нынешняя молодежь склонна к ипохондрии, — заметил Яша.

— И не говорите.

За болтовней они допили пиво. Яшин стол весь заставили едой, и он предложил новому знакомому разделить с ним трапезу, но тот отказался.

— Я час назад обедал, — сказал он. — А в моем возрасте лучше не переедать.

— Вы в отличной форме.

— Спасибо, стараюсь. — С этими словами он достал сигареты и с грустью на них посмотрел. — Еще бы курить бросить… Борюсь с этой вредной привычкой много лет, но победить ее не удается.

Борис сунул сигарету в рот. При этом оттопырил губу так, что стали видны шрамы на внутренней ее стороне.

— Заметил? — перехватил он взгляд Яши. — Проводник — профессия опасная. Особенно если работаешь им в плацкартном вагоне поезда Москва — Адлер. Сделал замечание бухающей компании и получил в лицо несколькими кулаками. Челюсть не сломали, и на том спасибо, но зубы выбили и всю слизистую повредили. После этого я на пенсию и ушел.

— Сочувствую вам.

— Не стоит. Я ни о чем не жалею. Хорошую жизнь прожил, насыщенную.

С этими словами Борис встал из-за стола. Сигарету он держал во рту незажженной до тех пор, пока сосед за соседним столиком не протянул свою. Прикурив от нее, старик с наслаждением затянулся. Несколько секунд он смотрел на Яшу через дым, потом сказал:

— Всего вам доброго, Гарик! — и покинул пивнушку.

Аскеров обернулся, чтобы проводить дядьку взглядом. Минуту назад он был уверен в том, что Борис просто очень похож на тестя. Тот же типаж, не более того. Мазур не подсел бы к нему, ведь это глупо — показываться на глаза человеку, который может тебя рассекретить…

Но больше к тому, кого ты так возненавидел, что захотел убить!

«А если не узнал? — самому себе возразил Яша. — Я сильно изменился, постарел, отпустил бороду… — И снова контраргумент: — Но Эдуард Львович (если это он) изменился больше. Кардинально, можно сказать, но я его узнал!»

Яша не сводил глаз с удаляющегося в направлении мини-рынка Бориса. Сомнения раздирали его. Тот, кто видит перед собой виновника смерти дочери, не может сохранять спокойствие и с легкостью притворяться незнакомцем.

«Тебе же удалось, — снова вступил в диалог с собой Яша. — И притвориться, и сохранить… А перед тобой, возможно, сидел тот, кто чуть не убил! Ты даже рану на шее не почесал, хотя она зудела!»

Борис на секунду притормозил у урны, чтобы швырнуть в нее окурок, и зашагал дальше. Теперь, когда правая рука свободно повисла, стало заметно, что она прижата к боку, тогда как левая ходит из стороны в сторону.

«У тебя, папа, марширующая походка, — как-то сказала Эдуарду Львовичу Лола. — Ты как будто с воображаемым ружьем вышагиваешь по плацу».

«Это походка чекиста, — объяснил он. — Доминирующая рука находится рядом с кобурой, чтобы агент в любой момент мог выстрелить».

Офицеры КГБ все примерно так ходили. Но никак не работники РЖД.

Яша вскочил. Счет ему еще не принесли, но ждать его он не собирался. Сунув под недопитую кружку сотенную купюру, он крикнул маячившей в дверях официантке: «Сдачи не надо!» — и заспешил в том направлении, в котором скрылся Эдуард Львович Мазур.

Больше Яша не сомневался в том, что судьба столкнула двух заклятых врагов лбами спустя столько лет!