Перечитала сейчас свои мемуары (если эти писульки можно так назвать) и поняла, что рассказываю не так и не о том. Лью много воды, отвлекаюсь на вещи, никому не интересные, в том числе мне самой. Но я сейчас не про сапоги по размеру! Это как раз очень важно… Пожалуй, покупка первой в моей жизни достойной обуви стала более ярким событием, чем выигрыш в чемпионате вузов. Поэтому я решила писать о шахматах меньше. В конце концов, о моих достижениях столько написано! Статей о Белле Григорьевне Левиной в газетах и журналах вышло так много, что вырезками из них забита половина моей кладовки. Но были еще и документальные фильмы. Для советского телевидения, для югославского, для индийского и, что особенно удивительно, современного российского. Когда мне исполнилось восемьдесят, явились журналисты, захотели взять у меня интервью, да я их не пустила. Даже за деньги! Пришлось им ограничиться короткометражкой…

Мои мемуары не о шахматах, а о любви. В том числе к ним, но больше к людям. Таких в моей жизни было несколько, и о двоих я уже рассказала: отце и сестре. Мама, Роза и дядя Петя тоже были важны для меня, но ради них я не принесла бы себя в жертву, а для Киры…

Впрочем, об этом позже.

Я стала чемпионкой СССР среди женщин в тридцать два года. Поздновато, как считал мой тренер.

— Если б в свое время не тратила время впустую, была бы уже двукратной, — ворчал он.

— У меня все еще впереди.

— Зря ты так думаешь. Молодежь сейчас талантливая и в отличие от тебя амбициозная. За год много новых соперниц появится, юных, дерзких…

— Всех победим, дядя Петя, — смеялась я, окрыленная победой.

Ее я посвятила своему отцу. О чем сказала в интервью, надеясь, что он его увидит. С тех пор, как в нашем доме появился телевизор, он от него не отрывался. Смотрел фильмы все без исключения, и художественные, и документальные, и мультипликационные. Как и в молодости, по несколько раз. Из передач любил «Кинопанораму» и «В гостях у сказки». Но и программу «Время» не игнорировал, хотя не столько смотрел, сколько слушал, значит, новости спорта не пропустит и ощутит прилив гордости, когда узнает, что его дочка — чемпионка Советского Союза и большая заслуга в этом отца, научившего ее играть в шахматы.

Не знала я тогда, что у отца случилось кровоизлияние тремя днями ранее. Мне не сообщили, зная, какая я чувствительная. Дядя Петя опасался, что я не только не смогу сосредоточиться на игре, но рвану в Москву. И я бы, наверное, так и сделала, но от меня скрыли правду и вернулась я домой в положенный срок. Отец к тому моменту уже скончался.

— Отмучились девочки наконец, — говорили все. — Столько лет за инвалидом ухаживали…

И Кира с ними соглашалась. Она хоть и плакала, сидя у гроба, но как будто от облегчения.

Она уже не занималась танцами, а училась в институте культуры на библиотекаря. Я не понимала, чем руководствовалась сестра в выборе профессии, ведь она за жизнь и ста книг не прочитала, а тишина и монотонность ее угнетали, пока она не открылась мне:

— Я на хореографическое отделение поступала. Провалилась. Пришлось пойти туда, где проходной балл ниже.

— Почему не сказала раньше? У меня кое-где еще есть блат.

— Ты сама велела мне становиться самостоятельной. И я справляюсь, как могу.

— Ты молодец, — похвалила я ее. — Но эта скучная профессия не для тебя.

— Я и не собираюсь работать библиотекарем, — фыркнула Кира. — Но высшее образование нужно, оно поможет мне с замужеством. Между прочим, в нашем «кульке» на хоровом и режиссерском учатся сыновья народных и заслуженных. Надеюсь отхватить кого-то из них.

Все это было Розино влияние, но я не считала, что плохое. Найти достойного мужа не легче, чем выиграть большое соревнование. Тут и талант нужен, и старание, и стойкость. Жаль, Кира не унаследовала теткиной хитрости, зато уродилась красавицей. Плюс отточила фигуру танцами и подчеркнула нарядами, сшитыми не без моей помощи. Я же обеспечила Киру французской косметикой, духами, доставала для нее чешскую бижутерию, и она выглядела не хуже деток народных и заслуженных артистов.

К слову, я тоже выглядела прекрасно. Насколько мне позволяли природные данные, разумеется.

— Гоблин в Диоре, — так говорили обо мне завистницы. — Думает, что одежда от-кутюр ее украсит!

— Где только она достает этот кутюр? Спит с кем-то из дипломатов?

— Бери выше, с членом Совета министров. — И называли то одну фамилию, то другую, и все они были мне не знакомы. — Тот еще извращенец!

Слушая сплетни о себе, я тихонько посмеивалась. Ни о каком любовнике и речи не шло, как и кутюре: наряды по-прежнему создавались мной и моей бессменной помощницей-швеей. Каюсь, фасоны я воровала у зарубежных модельеров, зачастую у Диора, потому что кроить — это не творить. С годами у меня выработался свой стиль. Я носила приталенную одежду с широкими плечами. Любила костюмы, но под них всегда надевала белые блузы или рубашки (к лицу только светлое!). Обычно с высоким воротом. Такой вытягивал шею, царственно «сажал» голову. Когда я садилась за шахматную доску, то пиджак, жилет, кардиган снимала и представала перед всеми в белом облачении, похожем на доспехи. Не специально, но я добилась образа королевы-воительницы. На пользу этому пошла и прическа, которой я не изменяла со старшей школы. Пучок на макушке, туго затянутый, приглаженный, он добавлял мне немного роста.

— Специально пипку заделывает, как будто она ферзь, — шипели завистницы. — Гоблин мнит себя королевой!

Но именно так меня и прозвали. Не гоблином — Белой Королевой. Я всегда выигрывала, играя против черных.

— Ваше величество, вы ничего мне рассказать не хотите? — обратился ко мне дядя Петя однажды. Тогда мы сидели за шахматной доской, но я была крайне рассеянной.

— Нет.

— Значит, слухи врут и вы не ждете предложения руки и сердца? Слышал о череде поклонников, в которых королева запуталась, но намерена все же осчастливить одного из…

— Чушь.

— Тогда что с тобой? — перестал паясничать тренер и перешел на привычное «ты». — Витаешь в облаках который день.

— Переживаю из-за скорой поездки в ГДР. — Я должна была стать членом советской делегации на турнире стран содружества.

— Боишься, что не выпустят, Белла Герхардовна Левинсон? — Тренер знал всю правду обо мне. — И оба мы с тобой здесь куковать будем? Я-то точно остаюсь.

Я горестно вздохнула.

— Может, зря ты не ответила на ухаживания одного из высокопоставленных поклонников? Мохнатая лапа тебе бы не помешала!

— Дядя Петя, умоляю, перестаньте бредить. Нет у меня никаких ухажеров.

И я не обманывала. Несмотря на то что меня окружали по большей части мужчины, я ни разу не была на свидании. Не потому, что отказывала, — меня не приглашали.

— Скорее, ты просто не поняла, что тебя приглашают, — возражала мне Кира. — Ты не улавливаешь сигналов, которые тебе посылают. Они через твою королевскую броню не проходят. Если тебе говорят: «Давай вместе прогуляемся до метро?», ты просто идешь, так?

— А надо не просто?

— Конечно. Мужчины прощупывают почву прежде, чем копнуть. Понимаешь? — Я отрицательно качала головой. — Они боятся отказа, поэтому долго присматриваются, чтобы рассчитать свои шансы. С тобой они видятся им нулевыми.

Кире очень нравилось просвещать меня в вопросе взаимоотношений, и я ей не мешала. Меня они совершенно не волновали, и отсутствие свиданий я воспринимала как данность.

Меня не хотят, а мне и не надо. Я будто не дозрела, хотя естественные изменения в моем организме начались, как положено, в тринадцать лет. Тогда, в юности, мне нравились поцелуи. Те немногие, что показывали в фильмах, меня завораживали. Я смотрела на экран во все глаза, чтобы не пропустить тех трех секунд, во время которых губы главных героев соединяются. С тех времен мало что изменилось. Я по-прежнему обожала смотреть на целующихся людей. А так как кино стало более откровенным, то взор мой услаждался довольно часто. Испытывала ли я при этом возбуждение? Пожалуй, нет. Только волнение. Мне хотелось так же, как киногероине, обнимать избранника за шею, запрокидывать голову и ждать поцелуя, но…Совершенно не представляла себе того, с кем бы я могла испытать это удовольствие. Мне нравились многие мужчины, в том числе внешне, я могла восхищаться не только умом, но и красотой, однако ни с одним мне не захотелось целоваться… Не говоря уже о чем-то более интимном! Я не представляла, как смогу слюной обмениваться с кем-то (на экране-то все стерильно!), а про обмен другими жидкостями даже думать противно.

Так я признала себя асексуалом и успокоилась на этом. За страсть в нашей семье отвечала Кира. Она постоянно по кому-то убивалась, одного желала, второго уважала, на третьего имела виды и переживала из-за каждого, ведь по отдельности они не могли дать ей полного счастья.

* * *

За границу меня не выпустили, что и следовало ожидать. Была бы другая страна, не Германская Демократическая Республика, шансы были бы выше, но тут… Без вариантов!

Но я все равно расстроилась. Села грустить возле знаменитого здания Управления КГБ на Лубянке. Именно туда вызывали меня для бесед с куратором. Мой ко мне хорошо относился, по-человечески, но отстаивать мои интересы перед начальством не думал. Не лез на рожон, отсиживался, отмалчивался.

— Парень, которого готовят на смену твоему куратору, — шепнул мне в коридоре знакомый секретарь. Я посмотрела на него и удивилась — какой молодой!

А парень перехватил мой взгляд и кивнул чопорно. Будто мы на балу дебютантов и его с хозяйкой вечера знакомят.

Внешности его я не запомнила. Она была какой-то слишком обычной, не зацепиться…

Поэтому, когда ко мне, грустящей на лавке, подошел молодой мужчина в ужасно сидящем костюме, я не сразу поняла, кто он.

— Старший лейтенант Эдуард Мазур, — отрекомендовался он. — А вы Белла Левина? Чемпионка по шахматам? Я вас сразу узнал, но немного растерялся, когда встретил в коридоре. Хочу сказать, что вы великолепны!

Я удивленно на него воззрилась. Какой пыл! А на первый взгляд очень сдержанный, скромный, если не сказать закомплексованный парень…

В том, что я ошибалась на его счет, стало ясно уже в следующие секунды. Сдержанность есть, а вот закомплексованности ни грамма. Уверенный в себе, волевой, даже властный, если судить по челюсти. Лицо держит, но не без усилий. Оно вытянутое, суховатое. Нос длинный, тонкий, губы хоть и тонкие, но красивой формы. В целом внешность такая, хоть на агитационный плакат помещай.

Тогда мы перебросились лишь несколькими фразами, и я ушла. Но вспоминала о Мазуре и вечером, и следующим утром, и днем… Ночью он мне снился, а просыпалась я в смятении.

«Что со мной?» — не понимала я. Неужели то, что он станет моим куратором, взволновало меня? Или его пылкое «Вы великолепны!»? Быть может, губы? Они были именно той формы, которая казалась особенно приемлемой для поцелуев.

Ответ на все вопросы я получила, когда увидела его вновь. Это произошло через неделю. Я участвовала в товарищеском матче, к которому совсем не готовилась. Но обыграла всех и получила символический кубок. Когда вышла с ним на поклон, поймала восхищенный взгляд. Один из нескольких, но именно этот заставил мое сердце учащенно биться.

«Старший лейтенант Мазур, что ты делаешь со мной? — мысленно обратилась я к нему. — Расколдовываешь? Превращаешь ледяную королеву в обычную женщину из плоти и крови? И делаешь это ей на погибель?»

Мне бы тогда прислушаться к себе и попробовать побороть чувство, что вспыхнуло. Оно было в зачатке, и если бы я не раздувала его, а притушила, жизнь моя сложилась бы иначе… Но я так обрадовалась любви, что нырнула в ее пучину с головой. Я думала, Эдик подхватит, но он сначала кружил рядом, игрался, а когда ему наскучило, потянул на дно.

* * *

У нас сложились странные отношения. Я любила до боли, но скрывала это. Он не любил, не скрывал, не щадил, но… Он мной восхищался! Мазур видел во мне королеву, но не женщину. Поэтому был уверен в том, что сотрудничаю с ним ради карьеры. Благодаря ему мне разрешили выезды за рубеж, но с условием, что я буду держать ушки на макушке, а по возвращении передавать всю полученную информацию, даже ту, которая мне кажется несущественной.

Я стала стукачом ради Мазура. Доносила на многих, в том числе тех, кто мне близок. Делала все, чтобы меня, как послушную собачку, вкусно накормили и похвалили. Именно так меня благодарили за проделанную работу: вели в ресторан и осыпали комплиментами.

Однажды Эдик пошел провожать меня до дома. Всегда отправлял на машине, но в тот вечер он выпил больше обычного и захотел пройтись, чтобы проветриться. Было влажно, тепло, под нашими ногами валялись опавшие листья, в лужах отражалась луна, а от Эдика приятно пахло одеколоном и трубочным табаком. Благодаря мне он получил более высокое звание и стал хорошо одеваться, доставать французский парфюм. Он бросил смолить «Приму», и его ногти избавились от желтизны. На моих глазах нескладный парнишка превратился в элегантного мужчину, похожего на киногероя. Поскольку в тот вечер я тоже была опьянена, но не вином, то позволила себе взять его под руку. Впервые! И сказала:

— Так темно, боюсь запнуться.

Мазур сначала обхватил мою ладонь, потом поднес ее ко рту и поцеловал.

«Я хочу большего! — завопила я мысленно. — Коснись своими губами моих… Ведь все располагает к этому!»

— Белла? — услышала я знакомый голос. — Глазам не верю!

От подъезда ко мне бежала сестра. В распахнутом плаще, коротком платье и босоножках. Вернулась с танцев. И почему-то одна.

— Я в пух и прах разругалась с Маратом! — Так звали ее очередного ухажера. Именно с ним она отправилась на танцы. — Он таким козлом оказался… — Кира остановилась напротив нас и только тут рассмотрела Эдика. — Ой, здрасьте. А вы кто?

— Друг Беллы. А вы?

— Сестра. Меня зовут Кирой, — и протянула ручку. Мазур тут же выпустил мою. — Какой вы галантный, — хихикнула она, когда он склонился, чтобы ее поцеловать. — Пойдемте к нам чай пить?

— Уже поздно, — попыталась не допустить этого я, но ничего не вышло.

— Я с удовольствием, — ответил он, как будто меня не услышав.

Он пробыл у нас недолго, наверное, минут сорок. Но когда ушел, Кира объявила:

— Я за него выйду замуж!

— Это который по счету кандидат? — засмеялась я, но через силу.

— Я серьезно, Белла. В Эдике есть все, что мне нравится в мужчинах. Он идеал.

— Ты его совсем не знаешь.

— А ты? Как давно вы знакомы? И почему ты никогда о нем не рассказывала?

Мне пришлось симулировать головную боль, чтобы от нее отделаться. Но ночь я не спала, мучилась дурными предчувствиями, в которые никогда до этого не верила. А зря! Они сбылись. Кира и Эдик начали встречаться чуть ли не на следующий день.

А через четыре месяца они сыграли свадьбу.

На ней я была почетным гостем…

— Почему ты грустная? — спросила у меня Кира, когда я в загсе подошла, чтобы поздравить с бракосочетанием. — Не куксись, мы остаемся самыми близкими друг другу людьми. И будем часто видеться, ведь я съезжаю только с квартиры, но остаюсь в Москве.

Я кивала и улыбалась, но внутри себя рыдала. В искренности чувств Эдика я не сомневалась. Он был влюблен в Киру, а она в него. Они подходили друг другу, а уж как вместе смотрелись! Мужчина с агитационного плаката нашел себе женщину под стать, и теперь они олицетворение идеальной советской семьи. Не хватает только ребеночка, но я не сомневалась, что он появится очень скоро и будет таким же образцовым, как мама с папой.

На свадебном банкете я выпила коньяка. Впервые в жизни. Мне его налил сосед по столу, он же начальник Эдика. Со стороны невесты главный гость — сестра, со стороны жениха — подполковник КГБ. Развезло меня с первой же стопки, и я поняла, что уйду раньше всех. Но нужно было дождаться последнего поздравления, и я все время смотрела на молодых. Но больше на Эдуарда. Ловила каждое движение, каждую эмоцию и так увлеклась этим, что он заметил…

Наши взгляды встретились.

В моем, очевидно, было столько любви, что он сначала опешил. Потом удивился. А в итоге… восторжествовал!

Именно так. Эдик ощутил себя победителем. Мое чувство не польстило ему, не порадовало, не вызвало сочувствия… Оно наполнило его торжеством. Меня превратило в рабу. А его — во всесильного господина.

«Шах королеве!» — сказали его глаза перед тем, как обратились к невесте.

С банкета я тогда не ушла. Осталась до конца, чтобы Эдик не понял, что я поняла. Не сбежала, хотя мечтала только об этом. А он улыбался мне больше обычного, и обращался с какими-то мелкими просьбами, и танцевал со мной…

— Не знал, что ты настолько грациозна, — шептал он мне, кружа в вальсе. — И почему я столько лет не приглашал тебя на танец?

На второй день свадьбы я не пошла. Сказалась больной. Но молодые приехали меня проведать. А через месяц, когда вернулись из медового месяца, Эдик подарил мне фигурку ферзя из слоновой кости.

— В Гаграх, где мы были, есть блошиный рынок, — щебетала счастливая Кира. — И Эдичка увидел эту прелесть. Сказал, давай купим ее Белле. Она так переживает, что деревянный ферзь пришел в негодность…

Как же я любила их обоих: мою дурочку-сестренку и ее мужа. По-разному, но одинаково сильно. Поэтому вела себя как ни в чем не бывало. Но страдала безмерно и, как следствие, отвратительно играла в шахматы.

Дядя Петя до этого не дожил. Его за антисоветскую деятельность арестовали, и он покончил с собой, напившись хлорки. На него я не стучала, но уверена, что Мазур сфабриковал против него дело. Ему не нравилось то, что на меня имеет влияние кто-то, кроме него.

А дети у идеальной четы все не получались. Кира сначала радовалась этому. Говорила: «Уф, опять пронесло! Мне рано становиться мамкой!» Но через два года обеспокоилась, начала обследоваться. Врачи сказали, что дело не в ней. Значит, в Эдике, но кто его заставит пойти к врачам?

— Ты, — безапелляционно заявила сестра. — Больше он никого не послушает.

— Я не буду говорить с твоим мужем о таких вещах! — Я с ним вообще мало говорила. Старалась не встречаться вообще.

— Умоляю.

— Нет.

Тогда мы поругались. Впервые серьезно. Кира не понимала, почему я упрямлюсь, а я не могла ей объяснить причины. Помирились мы только после того, как сестра забеременела. Я стала первой, кто об этом узнал.

— Надеюсь, будет сын, — говорила Кира, поглаживая пока еще плоский живот. — Я назову его Львом, в честь деда. Шикарное имя, согласись?

— А сам дед? Он же был пропойцей.

— С чего ты взяла? Папа Эдика умер молодым, потому что с детства имел проблемы с почками.

Но я-то знала, что того сгубило пьянство. Старший лейтенант Мазур, носящий костюм не по размеру и курящий «Приму», был откровенным парнем и делился со мной если не всем, то многим. Став майором, Эдик как будто переписал свою биографию. Он и мать «перезахоронил». Она умерла от заражения крови, потому что не обратилась в больницу, когда поранилась, отрубая курам головы, а Эдик всем говорил, что несчастье с ней случилось на БАМе. Та строила магистраль и, как передовик, не обращала внимания на недомогание. Порезалась об арматуру, но продолжила работу. Умерла чуть ли не героем социалистического труда.

— А если девочка родится, как назовешь? — спрашивала я у Киры. Я хотела именно племянницу. Не любя детей в целом, я знала, как обращаться с девочками. Как-никак вырастила одну!

— Нет, у меня мальчик будет. Левушка!

Кира ошиблась. И еле выносила своего не мальчика. Угроза выкидыша нависала над Кирой. Она лежала на сохранении большую часть срока, но все же родила…

Очаровательную дочурку, которую назвали Лолитой.

— Это же уменьшительное от Долорес, — первое, что сказала я, когда узнала имя. — В переводе — печаль, боль. Нельзя ли придумать для крошки другое имя?

— Оно нравится Эдику. И мне тоже. Лолита — красивое имя. А значение… Да кому это важно? Тебя Беллой назвали. Красивой то есть. Но мы обе знаем, что ты… интересная. Во всех смыслах.

Я не обиделась, но отстранилась от них. Когда Кира растила малышку, я была на расстоянии. Эдик хотел очередного повышения и не давал мне покоя. Но я не только не хотела, не могла ему помочь. Дважды чемпионка СССР больше не принимала участия в соревнованиях. Она скучно жила в своей новой квартире, что государство выделило ей. Играла в шахматы для души, но не бесплатно. Все мои игры оплачивались. Международные особенно щедро. Поэтому я с радостью согласилась на встречу с индийскими шахматистами. Тем более что их группу возглавлял знакомый мне человек.

С Раджешем Кумаром я познакомилась по переписке. Советский Союз и Индия считались дружескими странами, поэтому контакты между гражданами не возбранялись. Он прочел обо мне в журнале и решил познакомиться. Письмо отправил на адрес редакции. Мне его перенаправили, и я ответила ему. Так завязалась переписка.

Раджеш оказался большим умницей. Он смог окончить не только школу, но и престижный колледж, хотя все члены его семьи едва умели писать. Кумар — фамилия, указывающая на принадлежность к низшей касте. Предки Раджеша прислуживали. Как его братья и сестры. И дети их готовились к этому. А он захотел разорвать порочный круг и сделал это.

А через полгода он смог прилететь в Москву с группой студентов-шахматистов.

Мы встретились на ВДНХ. Меня привезли, когда уже все были в сборе. Народу полно! Не только шахматисты, но и просто зеваки. Плюсом журналисты. Даже с Первого канала группа приехала. Я дала небольшое интервью, сфотографировалась со всеми. С Раджешем мы смогли пообщаться только после матча. Он единственный, с кем мы сыграли вничью, и, как я думала, это станет предметом разговора, но мы говорили обо всем! История, культура, кулинария. Радж учил меня приготовлению чая. Рассказывал о том сорте, что произрастает в провинции, где он родился. Нам не хотелось расставаться, и до гостиницы, в которой их поселили, мы пошли пешком. А за нами следовала машина сопровождения. Неудивительно, что Мазур узнал о моем несогласованном с органами контакте с иностранцем и на следующий день вызвал на ковер.

Не сразу я поняла, что в Эдике взыграли эмоции. Не любя меня, он ревновал. Хотел, чтоб я была только его. Естественно, он не говорил об этом, ни словами, ни взглядом, но я научилась его чувствовать. То, что он видит соперника в Кумаре, меня сначала посмешило. Да, он интересная личность, сильный человек, отличный шахматист, но среди моих друзей-приятелей все такие. Есть и холостяки, а Радж женат, имеет сына. И он живет в далекой стране, а я никуда из Москвы не уеду…

Но чем дольше я думала о Радже, тем больше понимала Эдика. Не такого, как он, я должна была полюбить, а похожего на моего индийского друга. Он светлый… Хоть и темный. Смуглая кожа, черные глаза, борода и тюрбан, а изнутри светится. У него добрый взгляд, искренняя улыбка. Он восхищается мной, но не так, как Мазур, иначе. Радж тот, кто будет биться за свою королеву, ничего не требуя взамен, а Эдик — биться с ней, чтобы победить и сделать своей пленницей.

Но все же я его любила. Мазохистски… Особенно страдая от того, что Эдик выбрал дамой своего сердца мою сестру. Будь на месте его жены другая женщина, я бы не видела их взаимоотношений и не мучилась бы, но я не могла не ходить к Кире в гости, особенно когда на свет появилась Лолочка. Как я ни старалась держать дистанцию, а семейные праздники никто не отменял. Проводились они обычно дома, в уютной обстановке. Кира хлопотала, Лола вертелась рядом, а когда начиналось застолье, трапезничала вместе со всеми, начиная с годика. Эдик, как специально, при мне был особенно ласков с женой и дочкой. Кира иногда жаловалась мне на него, говорила, что муж грубоват, бывает невнимательным, черствым. Он заботлив, надежен, но слова против не скажи. Однако как только порог квартиры переступала я, он становился шелковым.

— Ты отлично влияешь на моего Эдика, сестренка, — не уставала повторять Кира. — В твоем присутствии он становится просто душкой, — и довольно хихикала, когда супруг звонко ее целовал. — И почему ты так редко у нас бываешь? Я тебя только своим фирменным заливным в дом могу заманить!

Я смотрела и думала: почему он целует не меня? И уходила раньше, а потом мучилась. Я чувствовала себя предательницей. И слабачкой. Победительница множества битв, я проиграла главную — за свое сердце. Отдала его тому, кому оно и без надобности. Отдала без боя. Поднесла на бархатной подушке, как ключи от города. Хороша Королева!

С Раджешем мне еще раз увидеться не дали. Когда я позвонила в гостиницу, мне сказали, что группа выехала. Позже я узнала, что ее увезли в Ленинград, показывать достопримечательности. Предполагаю, тут не обошлось без Мазура.

Однако с Раджем мы связь не потеряли. Продолжили переписку, но теперь конверты, приходящие из Индии, оказывались вскрытыми и заклеенными вновь. Унизительно, но не страшно. Скрывать от КГБ, а конкретно от майора Мазура, нам было нечего. Ни государственных тайн, ни личных, одни разговоры об истории, культуре, кулинарии. А через полгода Радж передал через друга, учащегося в Москве, посылку с чаем со своей родины. Когда я заваривала его, вспоминала его шоколадные глаза, пышную бороду с серебристыми прожилками седины, губы. Очень полные и яркие, при встрече они казались мне слишком чувственными. Даже порочными. Они пугали. Но до тех пор, пока Радж не коснулся ими моей руки. Мягкие, нежные, от них шло тепло. Поцелуй же Эдика обжигал!

Да, он поцеловал меня однажды. Был пьян, зол на начальство, коллег. Зашла к сестре, чтобы отдать костюмчик для Лолы, который мне привезли из Польши, но застала его дома одного, хотела тут же уйти, однако Эдик не дал.

— Мне нужно поговорить с кем-то башковитым, — заявил он. — Твоя сестра бестолковая и дельного совета не даст. Неприятности у меня на службе.

И давай рассказывать о них. А я не слушала, просто кивала и вставляла междометия. Проявила равнодушие, и это Эдика задело. Неужели мне на него наплевать?

Чтобы доказать себе обратное, он схватил меня в охапку и… Засосал? Кажется, так говорит молодежь. Или уже нет? Но Мазур сделал именно это. Неприятно, хоть и не мокро. Он жалил, не целовал. И губы мои горели.

Я оттолкнула его и влепила пощечину. Ударила бы еще раз, да он перехватил мою руку.

— Только не говори, что не мечтала об этом долгие годы, — криво усмехнулся он. — Я тебя насквозь вижу.

И вернулся к бутылке, а я убежала, глотая слезы. Мне было противно, обидно, страшно (вдруг это повторится?), но где-то в глубине души я испытала облегчение — любовь проходит. Медленно, но верно. Еще чуть-чуть, и я стану свободной.