Отец научил меня играть в шахматы…

Он стал лежачим инвалидом в неполные сорок лет, когда попал под трамвай. Отрезало ему только ступни, но позвоночник треснул, и он мог только шеей шевелить да одной рукой. Мама ухаживала за ним, но не помогала коротать дни. Она так много работала, чтобы прокормить нас, что засыпала, едва присаживалась. Могла задремать во время ужина, например. Мы с сестрой ее не тревожили, но папа требовал к себе внимания. Как все тяжелобольные люди, он был капризным и делал вид, что не понимает, как тяжело приходится его жене.

— Мне платят пенсию по инвалидности, — сердито выговаривал ей он. — Девочкам пособие. Неужели этих денег не хватает?

— Даже на хлеб, — отвечала ему мама. Но это только первое время, когда надеялась на понимание, потом перестала и молча сносила укоры.

Надо сказать, отец и до трагедии в ценах не разбирался. Он отдавал жене зарплату, а уж она, как хранительница очага, должна была позаботиться о семейных нуждах. Работал он киномехаником (до войны, во время и после) и дело свое обожал. Отец и значимость свою ощущал, и мог бесконечно наслаждаться фильмами. Поэтому так невыносимо отцу было лежать дома, где из развлечений только радио, а ему так хотелось в кино!

Мне было одиннадцать, когда с ним случилось несчастье, сестренке — два с половиной. Малышка Кира ничем не могла помочь маме, а я — да. Я научилась играть в шахматы, чтобы у папы появилось занятие и он перестал цепляться к жене.

Уже через полгода я поняла, что смогу выиграть, но не стала этого делать. Я поддавалась отцу еще год, пока он не раскусил меня. Разозлившись, он швырнул в меня шахматами. Мама бросилась собирать их, но, подняв лишь одну, белую королеву, повалилась на пол…

У нее случился сердечный приступ, которого она не пережила.

Хоронила ее тетка. Приехала из деревни в Калужской области, да так и осталась с нами. Пожалела сироток, за что ей большое спасибо. Если бы не Роза, мы бы не только попали в детдом, но так и остались жидовским отродьем.

Мама наша была наполовину русской, наполовину татаркой. Отец — немецкий еврей. Герхард Левинсон.

— Но у нас национальность по матери передается, — разъяснял он Розе. — Так что девочки не жидовки, как ты выразилась.

— С такой-то фамилией? Еще и Герхардовны! О чем вы думали, когда свидетельства им оформляли?

Роза была неотесанной деревенской женщиной, едва умеющей читать, но она оказалась по-житейски умна. А еще хитра и нахраписта. Каким-то чудом Розе удалось выправить нам документы — мы стали Левиными и получили отчество Григорьевна. Но и это не все! Уже совершенно официально она смогла выбить для семьи две комнаты в коммуналке и перевезти ее из полуподвала с вечно влажными стенами.

— Осталось с папашей вашим разобраться, девочки, — сказала она как-то.

— Ты его убьешь? — испугалась Кира. Она видела, как Роза расправилась с бездомной собакой, которая чуть ее не покусала: взяла табуретку да и огрела по башке.

— От него живого больше пользы. Первая группа инвалидности — это и льготы, и пенсия. Но ходить за ним — одно мучение.

И Роза нашла ему бесплатную сиделку. Выловила на вокзале бабенку деревенскую, от мужа сбежавшую, привела в дом, поселила в комнате отца и велела его обихаживать.

— Повезло тебе, девонька, со мной, — внушала ей Роза. — Подобрала тебя, бедолагу, в квартире с водопроводом поселила, пищу дала. — За общий стол она ее не сажала, но поесть давала. — А тебе в благодарность всего и нужно, что за Гришей нашим горшок вынести да обмыть после.

Освободив себя от тягостных обязанностей, Роза всерьез взялась за наше сестрой развитие.

— Ты, Белка, умная, тебе нужно учиться, — говорила она, тыча мне в лицо желтым от никотина пальцем. Курила тетушка по две пачки в день, но, когда меня с сигаретой поймала, отлупила половой тряпкой. — Переведу тебя в другую школу, с математическим уклоном, и в шахматный кружок отдам.

— А меня? — любопытствовала Кира.

— Тебя на танцы. Ты уродилась хорошенькой, без высшего образования обойдешься.

Она была права, Кира внешностью пошла в нашу маму. Та была русоволосой, сероглазой, фигуристой. А до чего у нее был милый носик! Не то что у отца. И именно его я унаследовала. Как и пушистые черные волосы, бледно-карие глаза.

Роза уехала от нас, когда я поступила в университет. Сказала, что свой долг выполнила и теперь может пожить для себя.

— И живи, но с нами! — кричала на нее Кира и плакала. Для нее Роза стала ближе матери, которую она почти не знала. — Я все-все буду делать вместо тебя, даже общую уборную мыть.

— Тебе и так придется это делать, когда я уеду, — трепала ее по голове тетка. — Пойми, девочка, я домой хочу, в деревню. У меня там дом, огород. Там сынок мой похоронен, — второй погиб под Сталинградом и покоится в общей могиле.

Тогда мы не знали, что Роза оставляет нас… ради нас же! Она знала, что скоро умрет от рака легких, и избавила нас от забот о себе. Через восемь месяцев она скончалась у себя дома, но мы не смогли проводить ее в последний путь, потому что были привязаны к отцу. Как только уехала Роза, так и ее приживалка от нас ушла, сказав, что с нее хватит.

* * *

Меня отчислили с третьего курса, но я не расстроилась, а выдохнула с облегчением. Учеба меня не увлекала, и я старалась только из-за стипендии. Когда же мне, как троечнице, перестали ее платить, я, как говорит современная молодежь, забила на нее.

— С таким складом ума, как у тебя, нужно умудриться завалить сессию, — каркал отец. Он совсем высох, утратил возможность шевелить рукой, но за жизнь цеплялся с молодецкой силой. — Ты же математик от бога!

— Ничего подобного, — возражала ему я, но, как и мама, только первое время.

То, что я великолепно играла в шахматы, не делало меня математиком. Цифры ничего не значили для меня, хоть я легко умножала их в уме. Они не становились живыми, в отличие от фигур. Несколькими десятилетиями позже (или раньше, если брать точкой отсчета год, когда я начала писать эти мемуары) я прочла научный труд, в котором описывался склад ума шахматиста. И одной из особенностей назывался асоциальный тип мышления. В его основе не абстрактно-логические обобщения, а непосредственные впечатления от предыдущего опыта. Поэтому у меня не заладилось с математикой. Там все логично и стабильно, а это скучно…

Ровно через три года, как нас покинула Роза, мы начали тонуть в нищете. Да так стремительно, что не успели оглянуться, как остались без более-менее ценных вещей (продали, что смогли), припасов, зимней обуви, но с огромным долгом за коммуналку. Те крохи, что мы получали от государства, я тратила не на то, что необходимо, а именно баловала Киру. Мне хотелось порадовать ребенка, лишившегося сначала мамы, потом любимой тетушки. Я заменяла ей всех, в том числе оставшегося родителя. Отцу не было до наших бед никакого дела, и если я ни на что не жаловалась, то Кира пыталась найти у него понимание, но где там!

— Две никчемные девицы выросли, — цедил он. — Сели мне, инвалиду, на шею! Жрете, пьете за мой счет, а сами палец о палец не ударили…

— Я зарабатываю, пусть и немного. — Мне удалось устроиться в библиотеку у дома, где обновляли картотеку и требовались временные работники. — А у Киры детское пособие.

— Которое уходит на ее наряды!

— На костюмы для танцев.

— Не жизнь, а малина у нашей стрекозы. В доме жрать нечего, а она порхает.

— Тебе не стыдно? — прикрикивала на него я. Пусть меня обижает, но сестру не трогает! — Да Кира с трех лет за тобой горшок выносит! Сейчас уборка дома на ней, приготовление завтраков. — Она умела варить вкуснейшую кашу из самой дешевой крупы, а я могла испортить и деликатесные продукты.

— Не повезло мне с детьми, девки родились. А был бы хоть один сын…

Мне хотелось его ударить в такие моменты. Но я сдерживалась. И уводила плачущую Киру в нашу с ней комнату, чтобы не только приголубить, но и убедить в том, что не нужно бросать танцы.

— Я могу в народные пойти, — лепетала сестра. — Там костюмы выдают.

— Но ты же любишь бальные!

— Обожаю.

— Значит, будешь заниматься именно ими. Тем более у тебя замечательно получается. Уверена, ты нашу семью своими танцами прославишь на весь мир!

Конечно, я врала. Ни о каких международных соревнованиях мы не могли и мечтать. Туда отправляли детей высокопоставленных родителей. Многие из них занимались бальными танцами и блистали на выступлениях не только талантами но и нарядами. Для некоторых их создавали известные модельеры! Для Киры же мы шили платья в ателье при ближайшем доме быта и из чего придется (в магазинах в те времена красивых тканей не продавали, их доставали по блату), но даже на это у нас не всегда хватало денег. А хуже то, что платья плохо сидели и сковывали движения. Как в таких побеждать?

— Давай я попробую сконструировать тебе платье? — предложила я как-то сестре. Это случилось после того, как мы забрали из ателье очередное убожество.

— Но это очень сложно, а ты в школе по домоводству одни тройки получала.

— Я шить не умею, а кроить у меня получалось. Если б я знала, что мне это в жизни пригодится, внимала бы учителю.

— Еще скажи, пошла бы учиться в ПТУ на закройщицу, — хихикнула Кира. — Сейчас бы уважаемым человеком была, хорошие деньги зарабатывала.

И сестра не преувеличивала: к хорошей закройщице попасть можно было только по блату. Тогда-то у меня и родилась идея устроиться на работу в ателье. Хоть кем, можно и уборщицей, но мне повезло и я смогла получить место приемщицы.

— Поменяла одну никчемную работу на другую, — не оставил без комментариев новость о моем трудоустройстве отец. — И почему все тебя называют умной?

Я, как всегда, стерпела и не ответила грубостью. Как это ни странно, отец оставался для меня дорогим человеком. Только я помнила его лучезарным молодым мужчиной, глаза которого горели, а рот улыбался. Он обожал кино, жену и дочку и когда приводил нас с мамой в свою кинобудку, то просто светился.

— Я счастливец! — выдыхал он радостно и, запустив проектор, усаживался между нами. Маму он обнимал за талию, меня за шею, чтобы притягивать к себе и целовать в макушку. Ему нравилось, как мои пушистые волосы щекочут его нос.

Характер отца начал портиться еще до трагедии. И вторая мамина беременность этому поспособствовала.

— Нам так хорошо втроем. Зачем еще кто-то?

— Но ты же мечтал о сыне!

— Потому что не понимал, как хорошо иметь дочь. Белла — дивное дитя. Мне другого не надо.

— Уже ничего не поделаешь, я в положении.

— Тогда пусть родится мальчик.

— Повлиять мы на это не можем, но… — мама поглаживала свой острый живот, — чувствую, что ношу пацана.

Но родилась Кира. И отец как будто ее не принял.

* * *

Мой путь начался неожиданно.

Была недовольная клиентка. Не из блатных, но и не с улицы. Ее привели. Но результат ее разочаровал. Женщина чуть не плакала, забирая наряд, в котором она планировала блистать.

— Не переживайте вы так, — шепнула я ей. — Все можно исправить.

— Как? Это платье нужно сжечь, оно меня уродует!

— Оно вас не красит, тут я согласна. Но и избавляться от платья не стоит. Такой шикарный материал!

— Какая разница, если не сидит?

— Вытачки нужно перенести на четыре сантиметра ниже. — Я взяла обмылок, которым делали разметки на выкройках. — Вот тут им место. И разрез один нужно зашить, а второй сделать максимально глубоким.

Она смотрела на меня с недоумением, но я не замолкала.

— Вы на домоводство в школе ходили? Конечно, да. Значит, умеете распарывать швы и отпаривать, а также застрачивать новые. Сделайте так, как я вам говорю, и получите идеальный результат.

Эта женщина вернулась через неделю и попросила сконструировать ей брючный костюм. Фото из западного журнала приложила. Обещала заплатить десять рублей (треть моей зарплаты) за выкройку. Я не отказала.

Через три месяца у меня появилась своя клиентура, тогда же меня уволили из ателье по статье. Главная закройщица так расправилась с конкуренткой, и это было жестоко. В те времена, о которых я вспоминаю, граждане были обязаны трудоустраиваться. За тунеядство имелась статья. Но кто даст место работнику, уволенному с прежнего места за прогулы? Однако я зря переживала. Одна из моих клиенток оформила меня сторожем в школу, и я могла всю себя посвятить моделированию одежды. К слову, теперь я контролировала весь процесс, потому что смогла договориться с девочками-швеями о надомной работе.

Тогда в нашей семье наконец появились деньги! Не копейки, как раньше, а реально крупные суммы, которые я могла тратить в том числе на себя. В двадцать шесть лет я впервые купила себе новые зимние сапоги. Не в комиссионке подобрала те, что с ноги не сваливаются, а пришла в ЦУМ и выбрала понравившуюся модель. Естественно, из того ассортимента, что был доступен простым смертным. Потом, когда я стала разбираться в вещах, приобретала их только через перекупщиков, но тогда я была рада и тому, что мои сапоги до меня никто не носил.

Достаток, воспринимаемый мной как богатство, благотворно на меня подействовал. Я смогла выдохнуть, расслабиться, сориентироваться. И первое, что я сделала, когда обрела душевный покой, так это восстановилась в институте. Математиком становиться я по-прежнему не собиралась, но диплом решила получить…

А еще вернуться в мир шахмат!

— Сколько вы не играли? — спросил у меня председатель институтского клуба, в который я пришла записываться.

— Пять лет.

— Даже с собой?

— Вообще о шахматах не вспоминала. Было не до этого.

— Тогда, боюсь, я вынужден вам отказать. У нас клуб, можно сказать, элитарный. Все его члены — титулованные шахматисты. Даже новички.

— Когда-то я выиграла чемпионат Москвы среди юниоров.

— Когда-то, — повторил председатель с иронией в голосе.

— Сыграем?

Он удивленно вскинул брови, но ответил утвердительно.

Я проиграла две партии из трех. И это меня поразило. Никогда ранее я не чувствовала себя такой беспомощной на поле битвы. И ладно бы противник был выдающийся, но нет. Крепкий середнячок! Стабильный и предсказуемый, он оказался мне не по зубам…

— Не расстраивайтесь, — сказал он мне. — Ваша беда в отсутствии практики. Вы слишком смелы и нестандартны. Это мешает вам. Поиграйте с пенсионерами в парке, чтобы адаптироваться. На текущий момент только они могут стать вам равными соперниками.

Я так и сделала. Оскорбилась, но сделала. И скучно было только первое время. Деды казались мне предсказуемыми, пока я не поняла, что они не рискуют лишь по привычке. Но стоило мне бросить им вызов, как начались баталии не на жизнь, а на смерть!

— Ты дура, Белла! — услышала я как-то от одного из них.

— А вы хам, дядя Петя. — Он был самым серьезным моим противником. Петр Саввович Энтин, в прошлом инженер-конструктор космических аппаратов и жертва репрессий. Семь лет он провел в лагерях и в свои пятьдесят семь выглядел на сто два.

— Ты же понимаешь, что прокакиваешь свой талант? — Дядя Петя обычно употреблял выражения крепче, но со мной церемонился. — Ты шахматный гений, Белла Григорьевна. Уникум. Твое место на олимпе.

— Я проиграла вам каждую вторую партию.

— Нет, ты выиграла каждую вторую. Этим не мог похвастаться даже Арсен Бабаян.

— Кто это?

— Такой же дурак, как и ты. Шахматист от бога, абсолютный чемпион Армянской республики, который вместо того, чтобы просто играть, вздумал лезть в политику. За высказывание против Сталина его посадили на пятнадцать лет, но умер он через четыре.

— Я в политику не лезу.

— Но и шахматам целиком не отдаешься. С таким даром, как у тебя, работать закройщицей…

— Моя профессия приносит очень хорошие деньги и позволяет завести нужные знакомства. Наконец в нашем доме появилась приличная посуда, ковры…

— Ты становишься мещанкой, — брезгливо сморщился дядя Петя. — И это отвратительно. Дал бог орехи беззубому, получается? Щедро отсыпал таланта тому, кто был бы рад пригоршне монет?

— Я очень хочу заниматься шахматами, но посвятить им всю жизнь не могу. У меня есть обязательства перед семьей и самой собой — я обязана окончить институт.

— Переведись на заочное отделение. Это первый мой совет. Второй: оставь только самых влиятельных и денежных клиенток. И третий: перестань нянчиться с сестрой, девице уже семнадцать, она взрослая и, я уверен, не беспомощная.

— Если я послушаю вас, будете меня тренировать?

— Буду, — не раздумывая, ответил дядя Петя. Мы пожали друг другу руки, и у меня началась новая жизнь.