Этьен покинул Дворец правосудия только после полуночи – утром, когда он вернулся, Добровски по-прежнему сидел на работе. У него, наверное, машина в голове. Он уже закончил с посетителями и разбирал за столом пачку писем, которые разрезал и передавал ему Делавинь. Частично те поступили от ночного караула, частично были доставлены почтой или посыльными. «В основном пустышки», по словам инспектора; многих особенно вдохновило высокое вознаграждение.

– Еще вот это, – сказал Добровски Делавиню, когда его взгляд упал на конверт с красной сургучной кляксой, – и ставим точку. Может, удастся до обеда урвать часок поспать. Дело и так ясно.

Не успев прийти в себя от изумления, Этьен заметил, как во время чтения письма лицо друга окаменело. Добровски потребовал карту города и, посмотрев на часы, вскочил.

– Только этого не хватало. Делавинь, бегом к пожарной охране! Мне самый быстрый экипаж и весь расчет. Пусть запрягают – неважно, где что горит.

Тем временем на Старой мельнице шла подготовка к поединку; кроме Герхарда, всем было известно comment. Светлое помещение некогда служило еще и для разведения шелковичных червей.[78]

Двери заперли; их охраняли Генрих и кучер графа. Снаружи стояли экипажи Каргане и папаши Харона. Даже доктор Мандель сегодня воспользовался экипажем – судя по тому, что он слыхал, дел, возможно, будет больше обычного. Доктор уже открыл шкафчик и выложил принадлежности на маленький столик. После формального приветствия ротмистр отмерил дистанцию – огромными, какими только мог, прыжками. Оружие зарядили и проверили. Дуэлянты сняли сюртуки. Резким голосом огласив условия, распорядитель заключил:

– Прошу господ выбрать оружие и занять свои места. Я буду считать до трех. Первый выстрел за господином фон Каргане.

Стало тихо. Герхард и Каргане стояли друг против друга; солнце светило в потолочное окно. Ротмистр с трудом держался прямо; после прыжков он совсем обессилел. Слишком светло, подумал он. Рубашки белые, как мишени. Хоть бы юноша встал боком…

Когда комендант поднял руку и хотел начать отсчет, его прервал необычный шум: быстро приближающееся колокольное треньканье, вернее, оглушительный звон. Ротмистр, все меньше доверяя своим чувствам, принял звуки за обман слуха. Наверно, кровь стучит в висках. Или чудо все-таки произойдет?

Звон оборвался. Тут же распахнулись двери, причем с такой силой, что створки завалились внутрь. В сопровождении людей в форме и с топориками внутрь ворвался невысокий мужчина в темном костюме. Это был Добровски, deus ex machina[79][80].

– Именем закона, никому не двигаться. Господа, сложите оружие!

Герхард, стоявший лицом к дверям, видел, как они исчезли, будто на сцене подняли занавес; на улице ржали лошади, на него надвигались мужчины в греческих шлемах. Он рухнул наземь: «В меня попали, как хорошо – лучше, чем я думал».

У Гольдхаммера словно гора с плеч свалилась. В самом деле чудо, почти воскресение. Моклер, стоявший напротив, презрительно на него посмотрел.

– На капитана донесли. Такое мог совершить только этот вот опустившийся секундант; он с первого взгляда показался мне подозрительным. Я ему отплачу. О вызове не может быть и речи, но ни один пес не возьмет у него кусок хлеба, не говоря о том, чтобы хоть один дворянин подал ему руку.

Каргане стоял спиной к дверям, возле врачебного столика, куда и положил пистолет. Инспектор в сопровождении Этьена подошел к нему сзади и тихо сказал:

– Господин фон Каргане, мне удалось в последнюю секунду помешать вам совершить второе убийство. Жертвой первого пала танцовщица, которую вы перепутали с вашей супругой. За вами наблюдали. Я должен передать вас следователю. Следуйте за мной, не привлекая внимания. Но не дотрагивайтесь до пистолета!

Предупреждение запоздало, как и рука Добровски, потянувшаяся к оружию. Каргане схватил пистолет и направил на себя, опоздал и Этьен, который хотел вырвать его у графа.

Доктор Мандель подошел, когда на шелковой рубашке Каргане еще расползалась кровь. Он опустился на колени и тут же встал:

– Этому человеку уже ничем не поможешь – выстрел смертельный.

– Лучший его выстрел, – добавил инспектор. – Прежде чем вы оформите свидетельство о смерти, я бы хотел с вами переговорить.

– Мне необходимо позаботиться о юноше, – сказал врач, – ему я нужнее. Да и господину Гольдхаммеру нехорошо.

Амальгама убийства и самоубийства, как ротмистр и предполагал ночью. Только думал он о Герхарде. Как же часто в предвидимых нами событиях верна рамка, но помещенное в нее наяву поражает вероломством. Становится жутко.

Уже к полудню Старая мельница опустела; актеры и массовка разъехались. Первыми укатили pompiers, привычные к трагическим зрелищам. Папаша Харон с телом капитана отправился в морг, его сопровождал Моклер. Доктор Мандель решил отвезти Герхарда в свой врачебный кабинет; там, мол, видно будет. Ротмистр поехал с ним, а инспектор приставил к ним еще и Делавиня: «Вы отвечаете за то, чтобы по дороге не случилось никаких глупостей!»[81]

Добровски оставалось лишь реквизировать экипаж Каргане и отвезти Этьена, которого, едва он сел, охватило непреодолимое оцепенение. Наваждение прошло, только когда экипаж остановился у дома и инспектор хорошенько его встряхнул. События на Мельнице пронеслись над Этьеном грозой и настолько смутили и обессилили, что он не задал инспектору ни одного вопроса. Добровски похлопал друга по плечу:

– Дорогой мой, вам надо отдохнуть. Мне же предстоит длинный день. Подъем на гору завершен, но в спуске тоже таится коварство – ладно, посмотрим. Жду вас в восемь в «Четырех сержантах» – обмоем добычу, как сказал бы старый охотник вроде Каргане.