На квартиру ротмистр вернулся поздно. Он был выбрит и впервые опять чувствовал себя неплохо. Может, все дело в том, чтобы с какой угодно моралью, но быть самим собой. Тогда все сходится. Вопросы решаются без труда; каждое звено цепи соединяется со следующим. Крумбаха Генрих нашел на месте; экипаж подъедет вовремя. Теперь он готовил все для завтрашнего дня. Форму ротмистр надеть не мог и добился согласия, что от мундира откажется и другая сторона. Но орден необходим.

Без труда нашли и распорядителя – отставного коменданта Марто из колониальных войск. Ротмистр предпочел бы нейтрального представителя, но в конце концов в таких делах хорошая кровь важнее даже цвета кожи. Мог быть и желтый, но тогда уж самурай. Да и выбора почти не было. Марто жил тут же за углом, на бульваре Распай. Моклер уведомил его о важном визите.

Приведя себя в порядок, ротмистр встретился с Моклером у дома Марто. Открывший наверху слуга-туземец доложил о них. Отставник принял секундантов в халате; несмотря на время года, он зябнул и сидел у камина.

– Простите мне расхристанный вид – я сегодня целый день на хинине.

Хотя комната была большой, трофеи имели оттенок гротеска и просились скорее в музей естественной истории.

Ротмистр знал этот слегка неестественный голос стариков, цепляющихся за традиции. Tête blanche, queue verte[75][76], – по меткому выражению Галифе. Старые петухи, но коли расхорохорятся – еще о-го-го.

Так и здесь. Услышав о пистолетах и предлагаемой ему роли, комендант взбодрился и, разумеется, согласился – тем более что речь шла о молодом пруссаке, который когда-то произвел на него неприятное впечатление. Могла выйти дополнительная лепта в «месть за Садову»[77]. Случившееся после битвы он, пребывая то ли в Тонкине, то ли на Мадагаскаре, пропустил.

Комендант принял все, о чем договорились секунданты; уже через полчаса они простились. Когда посетители встали, хозяин еще сказал:

– Но вы ведь не ожидаете, что перед дуэлью я предложу примириться? Это сколь избыточно, столь и неуместно.

Секунданты согласились.

Визит к Герхарду цум Буше был для ротмистра не только лишь непременным долгом, но потребностью. К своему изумлению, он нашел юного друга не в смятении чувств, чего опасался, а спокойным, едва ли не веселым. Герхард сердечно его поблагодарил и извинился за причиняемые хлопоты, но вместе с тем попросил воздержаться от подробностей – примерно как пациент, которому отвратительны детали неизбежной операции. Ротмистр сказал:

– Вам не о чем беспокоиться, я за вами заеду. У меня только одна просьба: стреляйте взаправду, не просто в воздух.

В целом он успокоился. Герхард не опозорится. Может быть, даже случится чудо. Но чем дольше он размышлял, тем тревожнее становилось у него на душе. За капитаном закрепилась слава одного из лучших стрелков. Гольдхаммер представлял себе: вот он небрежно поднимает пистолет и не целясь жмет на курок. Да он пристрелит юношу, как голубя.

Жалкий вид будет иметь лишь один: он сам, ротмистр. Я не в форме, я не выдержу. Я уже неделю считаюсь больным – мне нельзя туда идти. Апогей бесстыдства. В конце концов, Каргане в своем праве. Все в порядке и тем не менее, куда ни глянь, не в порядке. И только я тому причиной.

Он опять задумался. Хоть и поклявшись себе не напиваться, хватил рюмку коньяку. Она непременно должна стать последней, иначе, как всю неделю, грозила опасность бессонницы. В таких фазах Гольдхаммер не бывал по-настоящему трезвым; если он не пил, то в голове запутывалось еще больше. Ясное сознание не приносило ничего, кроме боли. Контакт с внешним миром был невозможен; он замечал, как во время беседы и особенно что-то рассказывая, говорил тем путанее, чем больше старался. В предрассветные часы им овладевал растущий страх, от которого он едва не задыхался. Ему слышался гул собравшейся под окнами толпы – сейчас его будут судить.

Подобно многим в его положении, ротмистр подумывал о самоубийстве. Казалось бы, чего проще, и все же невероятно, как растет сопротивление, стоит взять пистолет и взвести курок, ведь для перехода в нирвану достаточно легкого нажатия пальцем, почти дуновения.

Хорошо бы, кто-нибудь взял эту миссию на себя. Ротмистр был противником смертной казни, вообще любое насилие над тем, кто не может защищаться, вызывало у него отвращение – но для себя он делал исключение. Быть казненным, пусть даже безвинно – какая быстрая, чистая смерть, уже Цезарь считал ее наилучшей.

«А если после команды прыгнуть и закрыть юношу собой? Для него спасение, для меня неплохой исход. Со мной все равно кончено. В любом случае что-то должно произойти. Словом, дуэль не должна состояться. Я донесу полиции. Роли доносчика как раз не хватало: анонимно, да еще со стороны секунданта. Ни дать ни взять дело чести».

Гольдхаммер сел за секретер и приготовил письменные принадлежности. Закинул ногу на ногу и испугался, когда она закачалась маятником. Пришлось удерживать ее другой ногой. Но писал он быстро, будто под диктовку. Закрыв и запечатав конверт сургучом, однако не приложив печатки, ротмистр потянул сонетку и разбудил Генриха.

– Хайнц, срочное письмо в Сите. Отдай ночному караульному. Скажи, неотложно, но в объяснения не вдавайся. Я полагаюсь на тебя.