Этьен встретился с Добровски в обычном месте. Инспектора он нашел в странном состоянии – полуоживленным-полурассеянным. Однако тот был в прекрасном настроении и так разговорчив, что часто терял нить. Нервно покусывал губы, зрачки необычайно расширились. Прибавилась и красная ленточка в петлице.

– Инспектор, я восхищен. По сравнению с вами Шерлок Холмс – молокосос.

– Мне повезло, – отмахнулся Добровски. – И не забудьте о помощи, какую мне оказывали. Правда, умение распоряжаться тоже искусство, и его я вправе назвать своим. Без кокаина тоже ничего бы не вышло; он все еще действует.

Они заметили прошедшего мимо Лепренса, за которым следовала дама в легком меховом манто. Инспектор проводил их взглядом.

– Гляньте, новенькая. Он нас видел, но не поздоровался. Боюсь, скоро придется им заняться.

Этьен не знал, с чего начать.

– Во-первых, мои поздравления. Как вижу, награда догнала вас. Вы воистину заслужили ее.

Инспектор опять отмахнулся:

– Все не так просто, как вы полагаете. Моя заслуга, если так ее называть, не столько в раскрытии дела, сколько в избежании ненужного шума, теперь-то уж он не поднимется.

– Значит, своего рода плата за молчание?

– Нет-нет, так нельзя понимать. Скорее признательность за то, что полиция не вышла за рамки своей компетенции. Не ей решать, закрыто дело или нет. Она подносит факты, апортирует их, как собака. Не ее задача давать злодеянию политическую или моральную оценку. Конкретно в данном преступлении точку лучше не ставить. К тому же недостает последнего кирпичика. Каргане застрелился, однако вину не признал.

Инспектор заказал выпивку и мимоходом расспросил официанта о спутнице Лепренса. Затем, попробовав и одобрив вино, сказал:

– Этьен, вы совершаете ошибку, считая меня Макиавелли, но совсем без макиавеллизма нам не справиться. Министр не требует строгого подчинения; он мыслит широко. Ему даже понравилось, как я мобилизовал пожарных. Тем самым я превысил свои полномочия, мне такое не полагалось. Но речь шла о секундах. Иначе цум Буше уже не было бы в живых.

Этьен решил, что настроение у Добровски чуть не благостное, как у человека, который многое знает и многое утаивает. И поднасел:

– Инспектор, мне все еще многое неясно. Выходит, бросив Каргане в лицо обвинение в убийстве, вы играли наудачу? И когда выяснилось именно то, чего вы ожидали, вам просто повезло?

Инспектор покачал головой:

– В виновности капитана я был и, между нами, остаюсь уверен; поразила меня только стремительность реакции на мое обвинение. Каргане сразу же понял, что в конце концов я прижму его к стенке, и сократил процедуру, чем сделал нам большое одолжение. Увидев, что он тянется к пистолету, я испугался, как бы он все-таки не убил цум Буше – однако граф был слишком умен. Смерть юноши вписалась бы в роль рогатого мужа, но ее уже отыграли. Вообще, приписывая капитану ревность, мы его недооцениваем. К юноше он относился с безразличием, возможно, даже с симпатией. Мне в самом деле повезло, – повторил Добровски. – Не стану строить из себя ясновидящего, но я действительно предсказывал: человек с носовым платком объявится. И он в точности соответствует моей догадке: фенрих на флоте, семнадцать лет, в Париже на неделю в увольнении. Его корабль стоит в Тулоне. Очаровательный паренек, как раз во вкусе танцовщицы. В полночь явился в контору, чтобы засвидетельствовать свою невиновность, в которой я и не сомневался.

А теперь вы удивитесь: незадолго до убийства он видел Каргане на задней лестнице, это я вытащил из него попутно. Он готов был поклясться – ведь на флоте капитан известен всем и каждому. Повторю: узнав о путанице с номерами, я уже вышел на его след. Впрочем, какая путаница – у обеих женщин очень похожий вкус и настроения, а также критерии при выборе любовников. Да и ситуация та же, не только время и место, – ничего удивительного, что перепутал и капитан.

Однако по порядку; хочу развернуть перед вами картину. Еще не без пробелов, но есть и заполняющие их предположения.

И Добровски, по обыкновению, двинулся от общего к частностям. Прежде всего: что следует учитывать, когда убивают женщину? Убийство может произойти по причинам, не связанным с полом. Женщина объективно стоит на пути, или ее нужно ограбить. Если пол все же играет роль, то можно сделать вывод о ревности, мести, неверности или о необъяснимом женоненавистничестве. В первом случае жертвой станет конкретный человек, во втором – кто угодно.

С такой точки зрения убийство в «Золотом колоколе» могло положить начало серии преступлений. Тогда танцовщица оказалась бы жертвой роковой случайности. Что, как показывает лондонское дело, затрудняет расследование; оно ветвится в неопределенности. Если же танцовщицу зарезали не случайно, то убийцу нужно искать среди ее знакомых. Их в ежедневнике было множество; это подразумевало бы много работы и неприятностей, но отнюдь не успех.

Картина изменилась, когда инспектор узнал о перемене номеров. А что, если целью являлась графиня? Тогда сразу же возникало имя графа.

Добровски еще раз перечислил события начиная с позавчерашнего дня: встреча Герхарда с Ирен, пока неясная роль, сыгранная тут Дюкассом, ожесточенная ссора между супругами Каргане, букет Герхарда, записка графини – неважно, с благодарностью или даже с приглашением.

Каргане, будучи в негодовании, видел посыльного; возможно, выудил у него записку и прочел ее. Как бы то ни было, он знал, чтó произойдет вечером, знал время и место. Он не впервые сталкивался с подобным афронтом. Нельзя также исключать, что Ирен открыто заявила ему о своем намерении, с нее сталось бы. Самого Каргане в «Золотом колоколе» знали; более того, поговаривали, он входит в число посвященных, имеющих ключ от служебного входа, – но если и так, в тот вечер ключ ему не понадобился. В любом случае, пройдя по четкому следу, он занял позицию охотника в засаде.

Брак уже давно был для него обузой; он хотел избавиться от жены. Послеобеденная сцена переполнила чашу. Он принял решение. И сразу же подумал об алиби. Чтобы ехать в клуб, распорядился насчет фиакра. Но потом дал указания Моклеру, касающиеся охоты, и велел запрягать свой экипаж. Эти подробности инспектор узнал на обратном пути от Старой мельницы у кучера Каргане, который, однако, тоже бретонец, вдруг резко замолк. И вопрос, действительно ли Каргане ездил на охоту, для чего хватило бы времени, Добровски отложил. Утром капитана видели в экипаже с Моклером – для алиби вполне достаточно.

Вероятно, он ждал в тумане за Мадлен, пока Ирен не вышла из экипажа, что устраняло последние сомнения. Но прежде явилась танцовщица со своим фенрихом; Бурден отдала им двенадцатый номер. На чем немножко подзаработала – к счастью для графини, к несчастью для танцовщицы.

Вскоре делла Роза уютно расположилась с фенрихом, как и Ирен с Герхардом, пришедшие чуть позже.

– Два молодых человека во время первого своего приключения – странная случайность, однако в таком месте не столь уж удивительная, – сказал инспектор. – Пожалуй, схожий опыт у всех у нас. Чем больше оголялась делла Роза, тем больше фенриху становилось не по себе. Я отнюдь не шучу – таинство, совершаемое весталками, чудовищно, – и именно таким воздействием, хоть оно ей и не подобало, наслаждалась танцовщица.

Молодому человеку стало жутко. Распахнув дверь, он бросился в коридор и в потемках выбрал не ту дорогу, которой пришел. Очутившись на задней лестнице, освещенной газовым рожком, юноша замер на площадке, чтобы опомниться, а может, и вернуться, и тут услышал, как кто-то поднимается. Он спрятался в нише и узнал Каргане; тот, не заметив его, прошел мимо.

– Вот тогда у меня исчезли последние сомнения. Я находился на верном пути: первое подозрение появилось, когда я узнал о перемене номеров. В нашем случае речь шла не о первой попавшейся, а о вполне конкретной женщине.

Зачем капитан перед убийством заглядывал в соседний номер? Может, из осторожности, а может, он не смог бы объяснить и сам себе. В любом случае, нанося удар, граф, по его убеждению, стоял перед нужной дверью. Ему даже не пришлось ее открывать, об этом позаботилась танцовщица. Она, несомненно, ждала, что фенрих вернется. Возможно, услышала шаги и, почти раздетая, стояла в дверях. Каргане мог видеть только очертания фигуры, поскольку номер был освещен, а коридор почти темен. Женщины одного роста, но прежде всего – а Каргане хищник – одинаково пахли.

Здесь инспектор не мог не похвалить Делавиня – он отлично поработал. «Шан де шатен» в виде дистиллята из цветков каштана поступал с Дальнего Востока и крупным фирмам был неизвестен. Один торговец с улицы Бак импортировал его для немногочисленных клиентов. Делавинь проверил списки.

Свою ошибку капитан, вероятно, осознал, лишь услышав голос танцовщицы: «Отпустите меня!», но слишком поздно – он уже нанес удар. Жертвой стала Женщина – собственная или какая другая. Они стали похожи, как и мужчины, то есть Джек, матрос, и Каргане, капитан. Не случайно и то, что оба орудовали ножом. Конечно, Каргане больше пришелся бы по душе яд или несчастный случай.

Инспектор перешел на общее:

– Я не устаю удивляться уровнем интеллекта, проматываемого на преступления. Расходы несоразмерны риску. Так и здесь; Каргане имел на руках все карты: доказанная измена, развод, парочка выстрелов в воздух. Ломброзо[82] прав: преступление – скверное приданое, врожденный дефект. Кстати, не думаю, что капитан подражал лондонскому чудищу. Тот, кому дозволено все, в образцах для подражания не нуждается. Это стоило бы написать девизом на его охотничьем замке. Графиня знала, почему не ездила с ним туда.

Добровски подозвал официанта.

– Как насчет выпить еще по глоточку? Я на диво бодр, а ведь бегал почти целый день. Но такая ленточка – вовсе не плохо, хоть над ней и потешаются. Я ее нацепил и на плащ, и один полицейский, кому я оказался неизвестен, даже сопроводил меня через улицу – un monsieur décoré.[83]

Инспектор в самом деле за весь день не нашел времени скрутить сигарету – слухи о событиях на Старой мельнице опередили его в Сите: позаботилась пожарная охрана. Когда Добровски подвез Этьена до дома, его сразу же вызвали к префекту, а тот послал дальше к министру. Затем он и доктор Мандель откорректировали свидетельство о смерти. «Несчастный случай при обращении с оружием» – безупречная формулировка, она просто напрашивалась, тут все согласились. Инспектор сам признавал: такое могло стать испуганной реакцией капитана на его слова.

Да и мог ли он с абсолютной уверенностью утверждать, что убийца – Каргане? Разумеется, для такого утверждения имелись весомые основания, но доказательство потребовало бы долгого, нудного расследования. Трудно было бы расшатать уже алиби в ночь убийства; у этих бретонцев – Моклера, кучера, да и фенриха тоже – другое ощущение права, они стрелки из-за угла и стояли бы друг за друга горой вплоть до лжесвидетельства.

Конечно, имелись и недвусмысленные улики, но достаточно ли их для приговора? Как тщательно ни собирай, все равно получался карточный домик. Мэтр Деман, которого, без сомнения, нанял бы Каргане, мигом бы его опрокинул.

И к чему все? Каргане мертв. Как инспектор прослышал от Патюрона, ему готовили пышные похороны. Расследование совершенно ненужным образом оживило бы графа и, куда ни посмотри, только повредило бы. Вдове, ее любовнику, посетителям «Золотого колокола» тем самым была бы оказана медвежья услуга. Адмирал – тесть – уже принимал визиты с соболезнованиями; он надел траур. Флот в целом приспустил le drapeau.[84]

Дело закрыли, или же его следовало закрыть в той части, в какой оно касалось Каргане. В этом инспектор согласился с министром. Неудовлетворенным остался лишь инстинкт идущей по свежему следу гончей собаки в двух шагах от цели. Но что проку апортировать нежелательную добычу? Полицейские, продолжая расследование на свой страх и риск, пожнут лишь неблагодарность – примеров тому предостаточно. Дело превратилось в l’art pour l’art или задачку для частных сыщиков, да и для журналистов.[85]

Добровски провел рукой по ленточке:

– Папка закрыта; дело остается нераскрытым. Боюсь, с лондонским коллегой будет то же.

Вильфинген, 30 января 1984 г.