Генрих не первый раз осторожно открывал дверь; ротмистр спал сегодня еще дольше обычного, на службу он последние несколько дней вообще не ходил.

Пожалуй, «сон» не совсем точное слово; скорее постоянно прерываемая дремота. Уже просыпаясь, Гольдхаммер испытывал потребность в коньяке; бутылка, к которой он прикладывался и днем, стояла возле кровати на ночном столике. Почту хозяин часто не открывал по нескольку дней, зато листал книги и газеты, бросая их затем на пол. Бывало, садился за пианино и играл марши или такое, что Генриху совсем не нравилось, а иногда и вовсе какофонию, будто на клавиши сыпался град.

Генриха огорчал растущий беспорядок. Хозяин жил скорее как студент или цыган, не как солдат. Ординарцы, которых посылали за атташе, возвращались, разводя руками. Дела обстояли скверно; все это наверняка кончится плохо, но как именно – верная душа не могла себе представить. Для Генриха ротмистр обладал некой неприкосновенностью. Он носил титул барона, и хоть на йоту лишать его подобающего почтения слуге не пристало. Генрих любил ротмистра. Он скакал с ним под Марс-ла-Тур, прикрывая слева. Оба носили Железный крест, Генрих – на ленте, ротмистр – на груди.

Теперь хозяин хворал, и Генрих страдал вместе с ним, как будто хворал сам – неопределенная и труднообъяснимая мука, как бывает при многих болезнях. Кто же знал причину? Генрих не говорил «Господин пьет», но «Ему неможется», а отсылая ординарцев, не «Он в постели», а «У него дела в городе».

Когда Генрих вошел и доложил о визите, Гольдхаммер аж подскочил. Ему и так уже мешал разговор.

– Там незнакомый офицер непременно хочет поговорить с господином ротмистром.

– Пошли его к черту и оставь меня в покое!

– Он флотский, говорит, ему необходимо обсудить дело чести. Говорит, срочно, его послал господин цум Буше. Он ждет в прихожей.

«Дело чести» – даже в запущенном состоянии, в каком находился Гольдхаммер, это подействовало так, будто его схватили за портупею. Имя друга доделало остальное. Правда, при чем тут Герхард, для ротмистра оставалось загадкой. Может, нужен только совет – в любом случае юношу он не разочарует. Гольдхаммер встал:

– Хайнц, раздвинь гардины и проводи господина в салон. Скажи, я прошу минуту терпения.

Гольдхаммер схватился за бутылку коньяка, но поставил ее обратно. «Вообще хорошо бы побриться – ладно, сошлюсь на болезнь. По крайней мере выйду в форме».

Он надел тужурку, брюки, сапоги и прошел в салон, где его ждал Моклер, который меж тем, хоть уже несколько лет был в отставке, сменил охотничью куртку на форму. Здороваясь с офицером, Гольдхаммер вспомнил, что знает его, как-то раз даже сидел рядом с ним за столом в «Крийоне»[72]. Это сократило церемонию представления. Моклер тут же перешел к делу, действительно неотложному и не терпящему ни малейшего промедления.

Оно оказалось не пустяшным. Роль Герхарда сначала показалась ротмистру неправдоподобной – история в «Золотом колоколе» в его представлении могла произойти с кем угодно, но только не с этим молодым человеком, кто в состоянии обожать лишь на расстоянии. И вдобавок – еще более невероятно – замужнюю женщину. Но Моклер дал слово чести, что Герхард признал себя виновным, более того, соблазнителем. Никаких сомнений, Каргане вправе требовать любой желаемой сатисфакции, и его секундант пришел к ротмистру договориться о времени и месте встречи. Речь могла идти исключительно о пистолетах, причем на короткой дистанции.

Условиться, стало быть, предстояло о дуэли на пистолетах, или, как выражался Гольдхаммер, пистолетной мензуре[73]. В боннской студенческой корпорации, чьи цвета он носил, пистолет считался не столь важным оружием; как правило, подобные спектакли кончались ничем. Для стариков с молодыми женами пистолет еще допускался, но энергичный мужчина предпочитал шпагу.

Оба секунданта обладали в таких делах немалым опытом и договорились по всем пунктам без особых разногласий. При том что времени было в обрез, годилось только что-то расположенное близко, лучше всего – заброшенная Старая мельница недалеко от форта Монруж. Посвященным она служила классическим местом для подобных встреч. Там сохранился амбар, куда крестьяне свозили зерно; после сооружения форта он в непогоду служил плацем для строевой подготовки. Теперь, если не считать дуэлей, в последнее время участившихся, амбар пустовал. Политический климат стал жестче, и журналисты частенько возвращались оттуда с царапинами на щеках.

Крытое помещение давало большое преимущество – защищало дуэльную площадку от любопытных взглядов, прежде всего от репортеров. Врач, доктор Мандель, жил совсем рядом, возле Орлеанских ворот. Получив краткую записку, он снимал с вешалки цилиндр; для него это был утренний моцион. Доктор даже не брал с собой сумки, поскольку в стенном шкафу на Старой мельнице имелось все необходимое: перевязочный материал, эфир, инструменты для мелкого хирургического вмешательства.

К числу посвященных относился и Крумбах, кучер, приехавший из Эльзаса после войны. На Крумбаха вы могли положиться; за ним закрепилось прозвище «папаша Харон»[74]. Со своим пароконным экипажем он уже несколько лет владел своего рода монополией на поездки к Старой мельнице, помимо прочего приносившие неплохие чаевые. Его лошади находили дорогу и до рассветных сумерек, как во сне.

Чаевые часто радовали внушительным размером, поскольку большинство седоков, отправляясь в обратный путь, пребывали в таком настроении, будто выиграли в лотерею. То, что Крумбах отвозил клиентов и в морг, вероятно, просто напрашивающийся вымысел. Отсюда и прозвище.

Старик обычно стоял на Монпарнасе – в любом случае, удобное место. С ним договаривались на ранний час, когда в городе еще темно, и на рассвете он подъезжал к Старой мельнице. На сей раз условиться на утро было невозможно; столько всего предстояло сделать. Поэтому назначили ровно на одиннадцать – необычное время.

Единственные разногласия возникли по вопросу о дистанции, которую Каргане, как и все детали, предоставил на усмотрение своего секунданта. Тот счел оптимальным двенадцать шагов. Ротмистр возразил: вдвое больше будет в самый раз. Моклер не согласился.

– Господин фон Гольдхаммер, вы не хуже меня знаете, что завтра будут стрелять не в воздух. Тяжесть оскорбления это исключает, даже запрещает. Поэтому встреча должна окончиться как можно скорее.

В принципе ротмистр считал так же. Этот язык он понимал. Но в конце концов дуэль не казнь. Кроме того, может пострадать репутация господина Каргане.

И они договорились на пятнадцать шагов.