«На меня нельзя положиться», – так окончился разговор с самим собой. За неудачливость ругают в себе как раз то, что ценят превыше всего. На кирасиров положиться можно; поэтому Гольдхаммер с удовольствием вспоминал время, когда служил у них.

Рейнский кирасирский полк «Граф Кеслер» стоял в Дойце; им командовал принц Уэльский. Коренастых всадников в белой форме любили и называли «мучными мешками». У ворот казармы, когда они открывались после службы, толпились женщины, девушки, а также немолодые, хорошо одетые господа. В понедельник перед Великим постом первый эскадрон эскортировал карнавального принца. Штабного трубача, который по воскресеньям обычно музицировал на Скале дракона, в Кельне знал каждый ребенок. Как часто, любуясь Рейном, Гольдхаммер слушал его там, а потом дарил бутылочку за отдельный номер. Сколько же прошло времени.

За отдельный номер обычно полагалась бутылка шампанского. У рейнландцев легкая рука. Он пил уже тогда, но кое-что оставалось – надежность.

Гольдхаммер впадал в эйфорию: «Из всех христианских полков, даже кавалерийских, мы, кирасиры, единственные и последние, в ком пока жив дух рыцарства. С нами он уйдет. Мы до сих пор носим латы, и из нас набирают телохранителей».

Так он обычно подбадривал себя, сидя за стаканчиком на улице Шерш-Миди. Он надел удобную тужурку; в камине уже горел огонь. Вечера стали прохладнее; он вообще был мерзляк. При Марс-ла-Тур[67] Дойцский полк не сражался, но Гольдхаммеру повезло: прибыв по поручению, он получил возможность во время знаменитой атаки скакать вместе со всеми – воспоминание превосходило все остальные, в том числе первую любовь, оказавшуюся несчастной.

«Желать можно только одного: чтобы я тогда погиб – либо меня, как Маре, сняли с лошади выстрелом, либо проткнули копьем, как столь многих вокруг. – Он подлил вина и вздохнул. – Странно, что я со своими идеалами все время думаю о смерти, будто она до сих пор их сублимирует. Как раз моя любовь к Доротее сделала идеалы недостижимыми, украла их у меня. Но и не сознавая этого, я думал о смерти. Видимо, будет еще хуже; кстати, мое понятие суверенного включает самоубийство. В конце концов оно тоже суверенно, человеческая монополия наряду со слезами и смехом».

Он долил себе вина и рассмеялся: «Хорош кирасир! Да я классический неудачник. И совершенно не способен воспользоваться своей суверенностью, слишком труслив даже для того, чтобы перейти улицу. У меня на лбу все написано. Лакей собственных мыслей, за которыми нет ни веры, ни правды. Такие, как я, выплакиваются на плече у девиц легкого поведения».

Раньше у него была отличная память; в своем эскадроне он каждого знал по имени. Теперь имена и даты путались; листая воспоминания, он ошибался страницами. Маре, тоже из кирасиров Дойца, пал не при Марс-ла-Тур, а только зимой, под Сапиньи. А ведь Гольдхаммер довольно часто подпевал:

Января четвертый день

Выпадает каждый день.[68]

Тогдашнее поручение состояло в том, чтобы передать сообщение Шварцкоппену, и он произвел на командира дивизии хорошее впечатление, о чем, беря ротмистра на службу, напомнил сын Шварцкоппена, нынешний его командир. Но о протекции речи не было. Помощник с военным и юридическим опытом на должности военного атташе стал почти счастливой случайностью. Однако в самом начале Гольдхаммер, увы, провалил одно весьма щекотливое задание. Со временем ему поручали все меньше дел. Теперь он сидел в приемной и вырезал статьи из газет. Если посетитель терялся, ротмистру полагалось указать ему нужную дверь и доложить. По сути, он оказался кем-то чуть повыше привратника. Правда, и на это Гольдхаммера уже не хватало. Ординарцы и те едва его замечали.

Пора подсветить и третью личность в Гольдхаммере: его высокочувствительную и сентиментальную природу, где и надлежало искать причину пьянства. Он стал неудачником именно потому, что слишком всерьез принимал то, до чего дорос физически и духовно.

Впечатлительность этого железного рыцаря была в самом деле чрезвычайна. Ее симптомы заинтересовали врачей – так, у Штекеля[69] описан любопытный случай, рассказанный ему о пациенте Гольдхаммере боннскими коллегами.

Встреча с Доротеей стала «Voyage autour de ma chambre»[70],[71] – романом, действие которого происходило только в воображении Гольдхаммера. Его кульминацией явилось расстройство – немота, неспособность говорить, продолжавшаяся почти месяц. Такое может быть следствием сильных душевных переживаний, на что указывают выражения вроде «у меня нет слов» или «я потерял дар речи». Необычайной здесь оказалась продолжительность; психиатры даже начали опасаться, что болезнь неизлечима. Они поняли чисто душевную ее природу; поведением больной напоминал птицу, которая прыгает и летает, как все остальные, но больше не поет.

Третья личность Гольдхаммера, а именно сентиментальная, вероятно, объясняет, почему Герхард выбрал секундантом именно его. Ротмистр относился к тем немногим, кого Герхард действительно заметил и помнил не только по званию и имени. Гольдхаммер тоже сразу проникся к юноше симпатией – наверно, почуял что-то родное: чувство, что не принадлежишь обществу, хотя состоишь его членом. Одного считали неполноценным умственно, другого – нравственно, но обоих терпели. Они открыли друг друга, почти как двое праздношатающихся гуляк, и их часто видели вместе, хоть разговаривали они немного.

Герхард чувствовал хорошее отношение к себе друга – хотя именовать его так он не осмеливался. Потому и назвал Моклеру имя Гольдхаммера. Однако более неудачного выбора, чем ротмистр, юноша сделать не мог.