Оставшись наедине с Этьеном, инспектор достал из папки список посетителей «Золотого колокола» и рядом положил на стол сафьяновый ежедневник. Этьен сказал:

– Снимаю шляпу – но вы не считаете свою тактику слишком коварной? Мне его жалко.

– Поверьте, Этьен, мне и самому в такие минуты не по себе. Но этот юноша похож на мимозу: навались я на него сразу, не вытянул бы ни слова. А так водил его, как лунатика. Кстати, успокоив нашего свидетеля, я невольно покривил душой. Подумайте о прессе; репортеры с раннего утра ошиваются у входа. А рогатый муж? Весьма опасный тип. Несомненно, его имя уже нынче вечером без всякого нашего содействия появится в газетах. Не знаю, как наш мечтатель все это переживет, да и переживет ли вообще.

Туман полностью рассеялся. Солнце от реки бросало в окно блики, игравшие на потолке. Добровски казался усталым и углубился в общие соображения. Вернулся к прессе.

Полицейского преступление интересует с другой точки зрения, ведь он представляет государство – в отличие от журналиста, представляющего общество. Есть преступления, причиняющие ущерб не только жертве и преступнику, но и всему обществу, как, например, чудовищное убийство герцогом де Праленом[56] своей супруги. Ему подсунули мышьяк, однако слишком поздно. Напротив, создалось впечатление соучастия: ворон ворону глаз не выклюет. Пэр Франции убил, как пьяный дворник, подумать только. Монархия так и не оправилась от того удара.

Далее, есть преступления, вошедшие в моду, в том числе самоубийства. Кто-то сжег себя в лесу или прыгнул с высокого моста, другие принялись ему подражать. Помните, что сказал Тимон[57], не самый заядлый филантроп, на народном собрании: «Афиняне, уже несколько человек повесились на моей смоковнице. Я собираюсь ее срубить. Кто желает повеситься, поторопитесь!»

Нельзя забывать и о случаях, когда в качестве маскировки используется серия. Один кассир, чей банк грабили дважды, сфальсифицировал третье ограбление с целью собственного обогащения – вот это настоящие головоломки.

Этьен знал такие отступления. Знал, что, рассказывая, друг, как бы под свободно наброшенной тканью, продолжает выстраивать комбинации. И сейчас Добровски вернулся к «Золотому колоколу».

– Мне кажется все менее вероятным, что мы имеем дело с человеком, стоящим за штурвалом. Не те повадки, скорее уж под стать мужчине с носовым платком. Но того я исключаю. Так мне говорит инстинкт, хотя отработать нужно каждую зацепку. В конце концов, искатель приключений – ключевая фигура. Даже если он забыл задвинуть щеколду, то танцовщица забыть не могла. Никто не стучал, и вообще почти до самого крика никто не слышал никакого шума – как такое объяснить? Где он потом находился? В укрытии? Однако это ловушка; в крайнем случае его обнаружил бы Сюрден. Стало быть, следует заключить, что он бежал. Но тогда бы его увидели; коридор не был пуст. Возможно, он смешался с другими посетителями. Однако в списке Сюрдена нет на то никакого намека. В любом случае его исчезновение остается загадкой.

– Значит, возможно, все-таки он?

– Так проще всего. И нам не пришлось бы возиться со вторым исчезновением – самого преступника. Но я не могу этим удовольствоваться. И исключить не могу. Хочешь не хочешь, придется заняться друзьями танцовщицы. Возможностей тут, как при игре в прятки. Кое-что пришлось отдать police des mœurs[58], нельзя же все делать одному. Там есть сотрудники с превосходным нюхом, по крайней мере, в данной области; вот уже первый отчет.

Он кивнул на список посетителей «Золотого колокола» со своими пометками красным карандашом. Герхард там и в самом деле не был указан; правда, почти нечитаемым почерком вписан визит танцовщицы в двенадцатый номер. Другие записи – скажем, «Philippe Onze et Épouse» [59]– тоже мало чем могли помочь. Почти никто не подписывался собственным именем. Исключение в лучшем случае составляли актеры вроде того, с кем однажды приходила мадам Каргане. Гостевая книга служила скорее зеркалом нравов, чем документом. Но полиция закрывала на это глаза.

Информативнее оказался блокнот танцовщицы из ее сумочки, купленный в начале года в лавке Откера, торгующей сафьяновыми изделиями, – крошечный ежедневник с адресами. Его изучил один из сотрудников Бертильона. Инспектор только сказал: «Девушка соблюдала порядок – мое почтение».

Под датами делла Роза вписывала все, касающееся театра: репетиции, спектакли, премьеры. Адресная часть служила одновременно ведомостью поступлений из других источников. Они приносили куда как больше денег.

– Старики, – определил Добровски, – мы их вычислим. Похоже, старость начиналась для нее уже с сорока. Зато юнцам едва за двадцать. Их в ежедневнике нет; должно быть, для рандеву с ними она могла положиться на память.

Сразу под злосчастной датой значилось исключение: «11h Le Bleu». Возможно, прозвище. Может, имелись в виду глаза. Или костюм – военная форма?[60]

В любом случае коллега отлично потрудился. Он же обратил внимание, что некоторые цифры зарисованы чернилами, как головки нот.

– Вот, посмотрите на тройку. Это воскресенье; верхний полукруг зарисован. А вот девятка, будний день с красным кружком – ни там, ни там свиданий нет. – Добровски отодвинул блокнот. – Прямо жалко ее. Она бы многого добилась в жизни. Мадам Стефания питала к ней особую faible.[61]

Верно, питала – что вряд ли было случайностью, скорее внутренним родством женщин, умеющих распоряжаться своими капиталами. Из мадам Стефании, когда она оправится от шока, можно будет еще что-нибудь вытянуть. Память у нее превосходная, и при виде прелестной шляпки, которую, убегая, забыла графиня, она тут же вспомнила даму с молодым актером из двенадцатого номера. Тут ее показания совпадали с показаниями Бурден. В большинстве гостиниц отсутствуют тринадцатые номера, тем не менее соседний, четырнадцатый, оказался роковым.

Господин цум Буше, вероятно, считает, что уединился там с принцессой. Оптический обман, большинство молодых людей подвержено ему при первом приключении, о чем, несомненно, шла речь и в данном случае.

– Я не решился выдать ему всю правду-матушку – он неправдоподобно наивен.

Гиппократово лицо[62] существует и в моральной сфере. Инспектор умел видеть, а профессия обострила взгляд.

– У меня в отношении его недоброе предчувствие, – добавил он еще.