Они уселись, и наступила тишина. Инспектор, видимо, размышлял; лицо его постепенно расправилось, глаза заблестели, морщины разгладились. Будто подействовал наркотик или невидимая рука сделала массаж. Знакомое напряжение удивило Этьена ввиду того, что свидетель казался неважным и, вероятно, скажет еще меньше, чем даже Бурден. Правда, он первым увидел труп.

Прошло довольно много времени, прежде чем Добровски обратился к Герхарду, накрыв ладонью его руку:

– Вы рано потеряли отца, господин цум Буше, но теперь должны мне довериться, как если бы сидели напротив него, – это исключительно в ваших интересах. Ничто человеческое мне не чуждо.

– Я охотно расскажу вам все, – ответил вновь прибывший и добавил: – …касающееся меня.

Герхард не удивился, что полицейскому известны его семейные обстоятельства. Может, он умеет читать по лицам, как другие читают в книге; проницательный, должно быть, человек. Конечно же, инспектор навел справки в политическом отделе конторы, а также на улице Лиль. Досье на иностранные представительства и их сотрудников вплоть до уборщиц именно теперь составляли с особой тщательностью. Информация, хотя бы в двух словах, о большинстве посетителей «Золотого колокола» была получена накануне. «Каждой твари по паре», – пробормотал Добровски, читая список Сюрдена.

Клаузура Герхарда не стала для него неожиданностью – он и так знал, где у юноши больное место. А вот немец не мог знать, что никакое он не исключение – напротив. Два клиента мадам Стефании уже приходили лично, другие прислали записки. По телефону префект просил пощадить некого сенатора. Хорошо бы размножиться.

– Могу вас успокоить, – сказал Добровски. – Разглашение имен не в интересах полиции. Посмотрим, что можно сделать. Надеюсь, ваших показаний будет достаточно.

Герхард чувствовал себя все лучше; кабинет казался все приветливее. Значит, он не обязан называть имя Ирен; почти так осторожный врач, проводя осмотр пациента, обходит больное место.

Инспектор вытащил из папки карту и разложил ее на столе. Это был план второго этажа «Золотого колокола» с пометками и замерами. Он достал линейку и циркуль.

– Пожалуйста, покажите, где вы стояли, когда произошло преступление.

Герхард указал на дверь, и Добровски спросил:

– Прежде чем услышали крик, вы ничего не заметили? Шум? Шаги в коридоре? Или стук?

Да, призрачное лицо, чуть раньше оно появилось за матовым стеклом. Инспектор вздрогнул, будто ему сообщили ужасное известие. Нечто новое: деталь, отсутствовавшая в протоколе Сюрдена. Он попросил Герхарда подойти к зеркалу и сравнил алмазные штрихи с замерами. Свидетель видел голову целиком.

– Скорее всего, мужчина высокого роста, даже если предположить, что он стоял на цыпочках.

Герхард не исключил, человек мог носить бороду, но в том, что он был без шляпы, не сомневался. Лицо поместилось в стеклянную панель как в рамку.

– Странно, – сказал Этьен, – я всегда представлял себе этого Джека коренастым, широкоплечим, наподобие моряка, и с фуражкой на голове.

– Я тоже. Но как раз такие представления нужно гнать.

И Добровски углубился в подробности, повторяя одни и те же вопросы, и не пожалел на них почти час. Терпение, с каким он мастерски растягивал секунды между появлением лица и криком, чтобы выудить новые детали, свидетельствовало о многолетней рутине, но и об умении освежать память свидетелей.

Однажды инспектор сказал Этьену: «Наша память хранит больше, чем мы думаем. Например, пытаясь найти забытую цитату, мы все-таки помним место, где она стоит в книге: вверху или внизу, справа или слева. Хороший допрос движется в противоположном направлении: сначала определяет место, а затем вытаскивает подробности, которые свидетель забыл или считал неважными».

Добровски, судя по всему, уже знал больше, чем предполагал Этьен, – то ли из протокола Сюрдена, то ли благодаря собственным изысканиям. Видимо, он еще раз попытал счастья с Бурден. Теперь инспектор подробно занялся освещением. В этом отношении мадам Стефания распоряжалась сообразно обстоятельствам. Когда собиралась большая компания, дом ярко освещали; обычно же в коридорах царил сумрак. Вчера тоже: Герхард припомнил, что Бурден вела их наверх с лампой в руках.

Если открыть дверь, человека, вышедшего из комнаты в коридор, вы не могли рассмотреть четко, только силуэт. Происходящее в коридоре лучше было наблюдать как раз из комнаты, откуда падал более яркий свет. Жуткую картину – убитую – Герхард запомнил на всю жизнь.

И лицо за стеклом он заметил только потому, что на него падал комнатный свет. Инспектор опять спросил про бороду. Вполне возможно, однако матовое стекло затушевывало контуры, как если бы чернила расплылись на промокательной бумаге, и длилось видение всего миг.

– Значит, когда вы на крик отодвинули щеколду, в коридоре стояла темень или почти темень, кроме полосы света из вашей комнаты.

Еще раз к шумам. Коридоры «Золотого колокола» были устланы толстыми коврами. Стало быть, шаги свидетель вряд ли мог слышать, или только приглушенно. Но перед соседним номером, вскоре после того как исчезло лицо и прежде чем раздался крик, наверняка что-то произошло. Может, Герхард слышал, как открывалась дверь? Или в нее стучали? Голоса? Шепот, смех? Ведь шептать, смеяться можно по-разному, в зависимости от того, увидели ли вы знакомого, незнакомца или маску.

На этот вопрос Герхард ответить затруднился. Между лицом и криком он разобрал только невнятное шушуканье, хотя испуганно вслушивался. Но потом вспомнил голос, крикнувший: «Отпустите меня!»

Странно, что он забыл; наверно, воспоминание стер крик.

Вторая неожиданность для инспектора. На минутку-другую он прервал допрос, а выкурив у окна сигарету, сказал:

– Стало быть, вы слышали последние слова танцовщицы, испуганный возглас. Вы его точно помните? Ведь между laissez и laisse [55]почти нет разницы.

Нет, laissez, Герхард помнил точно.

Затем опять про соседнюю дверь. Может, она стояла открытой? Маловероятно, поскольку тогда за появлением незнакомца последовал бы обмен репликами или даже шум. Однако никто ничего подобного не слышал. Тем самым подозрение неизбежно падало на спутника танцовщицы, но разве человеку с носовым платком не проще было управиться в номере, чем в коридоре? Правда, он мог выбежать туда за ней. Но возглас указывает скорее на незнакомого человека. Хотя нельзя исключать никакую возможность. Иногда и ложные пути ведут к цели. Допрос, судя по всему, окончился; инспектор вздохнул:

– Благодарю вас, господин цум Буше, вы можете идти. – И потом, как будто его вдруг осенило: – Наверное, мадам Каргане мало что может к этому добавить. К сожалению, еще ночью она внезапно уехала.

Этьен видел, как выпад Добровски заставил Герхарда то краснеть, то бледнеть. Инспектор выбил у него почву из-под ног; карточный домик, где он чувствовал себя так уверенно, рассыпался. Теперь Этьен понял, почему друг задавал вопросы не по порядку, начал не со входа, а сразу приступил к событиям на втором этаже. Это не профессиональная ошибка, наоборот. Теперь он пошел напролом и стал грубым:

– Вы действительно столь простодушны, что даже не задумались о заведении, куда вас привели? Как и о том, что ваша дама там известна, пусть и не по имени? Правда, она забыла на камине не только шляпу, но и плащ с вашей запиской. Хотя хватило бы и шляпы.

И Добровски завел речь о разговоре у входа; о нем рассказала Бурден. С графиней поздоровались как с постоянной клиенткой, что ей, конечно, понравиться не могло. А Бурден особенно разозлилась, когда ее назвали «растяпой». Ведь она просто хотела помочь. Но почему ее так назвали, служанка умолчала, и инспектор узнал об этом только сейчас от Герхарда: она извинилась перед мадам Каргане за то, что «ее» номер уже занят.

Это стало для Добровски третьим сюрпризом – сам того не ведая, он ждал таких подробностей.

В обеденный перерыв инспектор, отдыхая на набережной, имел обыкновение наблюдать за рыбаками. Похоже, они скорее коротали там время, изредка вытаскивая пескарика. Бросали его в маленькое ведерко, снова закидывали удочку и ждали, пока задергается кусок пробки, куда они втыкали перышко с красным кончиком. На выдернутой леске, как правило, болтались всего-навсего остатки съеденной наживки, но они по крайней мере свидетельствовали о наличии рыбы.

На столь важном месте допроса похожее подергивание ощутил и инспектор. Почему Бурден помнила «растяпу», но утаила причину нагоняя? Добровски прекрасно знал двусмысленный полумрак у стойки гостиниц – от обычных до самых роскошных, но с сомнительной репутацией. Отдельная тема, и к ней относились мелкие уловки, какими персонал прибавлял себе жалованье. Если комната сдавалась не на ночь, а только на час, бывало, портье, в данном случае Бурден, клал деньги себе в карман и вовсе не делал записи в гостевой книге. Вот чем объяснялось ее упорное молчание насчет выволочки. Хоть и простофиля, в финансовых вопросах старуха обладала немалой изворотливостью. И, когда выпало принимать посетителей, чем обычно занималась сама мадам, не упустила шанс. Поэтому и интересовалась у графини продолжительностью пребывания. То, что Бурден могла предоставить даме вместо «ее» номера только соседний, привнесло путаницу. И щелочку использовали.

Разумеется, это не главное, но, подобно подергиванию поплавка, свидетельствовало о движении в темных водах. Инспектор обратился к Герхарду:

– Господин цум Буше, вы можете идти домой. Вам надо выспаться. Завтра все будет выглядеть иначе; время вас охладит. Можете рассчитывать на нашу деликатность.