Он не знал, как долго они так сидели: ее рука покоилась на его руке, его рука – в ее. Смысл времени в том, чтобы дарить вневременное. Они были так близки, в полной безопасности. Герхард испытывал счастье, и последующие тридцать часов его жизни определили воспоминания об этом счастье, будто он расплачивался за него.

Внезапно Ирен отдернула руку и указала на дверь, словно увидев нечто ужасное. Герхард, проследив за ее взглядом, тоже испугался: чье-то лицо по-шпионски всматривалось в комнату.

Мадам Стефания велела на всех дверях заменить верхние панели стеклом. Так в коридоре стало светлее, что облегчало работу. Разумеется, речь шла о матовом стекле; оно не позволяло разглядеть ни комнату, ни коридор. Что кто-то прижмется к стеклу лицом, мадам Стефания не учла – в ее доме такого произойти не могло. Однако тогда можно кое-что рассмотреть и сквозь молочное стекло, как сейчас влюбленных – к их ужасу.

Вряд ли наблюдатель мог разобрать происходящее в комнате. Но наверняка различил лампы, огонь, тени двух человек у камина. Его лицо виделось так же нечетко. Будто бледная рыба присосалась к стеклу. Ирен и Герхард смотрели на жуткую маску, рожу вроде тех, что дети делают из реп, а затем освещают изнутри, чтобы пугать других детей.

Призрак показался всего на мгновение, однако от него пахнуло таким страхом, словно комната превратилась в место злодеяния и зарядилась чувством вины. Затем свет в коридоре погас. Ирен вскочила:

– О, какой кошмар. Заприте дверь!

Ирен еще при входе заметила, что Герхард забыл это сделать. С юным Кокленом такого не случалось; правда, графиня не знала, насколько своим актер был в «Золотом колоколе». Стало жутко. Она потушила лампы.

Когда Герхард подошел к двери, за нею послышались голоса, нечетко, слов не разобрать. Сдавленный смех, шаги, как будто тихонько танцуют на ковре, но возбуждение, хотя медленно, просачивалось сквозь дверь. Все произошло за считанные секунды, как из потрескивающего пожара вдруг выбивается открытый кроваво-красный огонь.

– Нет, отпустите меня!

И тотчас крик, потрясший весь дом до основания, крик, какого Герхард в жизни не слыхал, однако тут же понял. Он молнией высветил бездну, в глубинах которой покоилось знание о самом Герхарде. Разодрал туго натянутые покровы. Вопль человека, которого убивают, причем ножом.

Затем стало тихо, послышался топот, словно мимо прошагал великан, – или то кровь шумно стучала в ушах у Герхарда, в такт ударам его сердца? Но требовалась помощь; он снова открыл задвинутую было щеколду.

Юноша не успел дотронуться до дверной ручки, как дверь распахнулась. Она подалась под тяжестью тела, должно быть, находившегося прямо за ней в сидячем или коленопреклоненном положении, и теперь оно наполовину ввалилось в комнату – со вздохом, от которого цепенело сердце. Этот вздох уже не был признаком жизни, не был звуком из тех миров, где испытывают боль.