Бурден, которая несла что-то с кухни, услышала, как звякнул колокольчик. Она вздохнула и пошла в коридор. Бурден не относилась к тем, кто радуется возложенной на них ответственности. Как подмести лестницу или надраить кастрюлю, чтобы та светилась золотом в огне, она знала прекрасно – тут к ней не придраться, – однако в ужасе шарахалась от малейшего притязания на ее способность принимать решения, перед ней сразу же вырастала целая гора трудностей. Хотя в присутствии старшего, например фройляйн Пикар или хозяйки, она не испугалась бы и самого черта. Таким полагается медаль за долгую и верную службу.

Выглядела Бурден не особенно привлекательно. Волосы седыми прядями падали на лоб, возле рта уродливый шрам от пореза. Так она и стояла возле пестро раскрашенного гипсового негра, лампой освещавшего лестницу, близорукая, недоверчивая, напуганная – зримый образ щекотливой ситуации.

Дверь была открыта, с улицы заползал туман. В коридоре стояла дама в сопровождении мальчика. Дама держала в руках розы.

Герхард догадывался, он должен бы отдать какое-то распоряжение, но не знал, что полагается говорить в таких случаях. Положение становилось все более неловким. Наконец Ирен сказала:

– Нам нужно кое-что обсудить, и мы не хотим, чтобы нам помешали. Отоприте номер.

Бурден напряженно смотрела на нее. Мадам Стефания с первого взгляда понимала, свободны номера или нет. Она дорожила безупречной клиентурой, никто с улицы ее одурачить не мог. Но откуда бедной Бурден знать, кто перед ней? С виду приличная дама, ей даже показалось, будто она уже слышала голос.

– Мы сдаем только на всю ночь, – сказала Бурден.

Ирен раздраженно рассмеялась и приподняла вуаль:

– Но вы же позволите гостям уйти, когда им будет угодно?

Тут у Бурден забрезжило: ее приводил молодой актер… С ней хватило хлопот, однако за разбитую посуду здесь не платили. Она приходила еще два раза, но, как выразилась мадам Стефания, «с глупостями». Точно, теперь Бурден убедилась, дама из двенадцатого номера.

– Мадам, ваш номер занят. Могу дать вам соседний, он не хуже.

Это был ляпсус, невозможный ни у мадам Стефании, ни у мадемуазель Пикар, и Бурден тут же поплатилась:

– Вы, растяпа, я вас не знаю. – Ирен уперла зонтик в пол и обратилась к Герхарду: – Не стойте же попусту, как будто вас все это не касается. Хотя бы дайте ей денег. Вы же видите, с кем имеете дело.

Такой тон Бурден понимала. Убедившись, что дама, как говорила прислуга гостиницы, «хорошей крови», она приняла деньги и, проведя гостей наверх, отперла дверь в некое подобие салона. Лампа с красным абажуром на камине давала приятный неяркий свет. Бурден спросила, не зажечь ли люстру – вопрос, на который неизменно получала отрицательный ответ. Но камин желателен. Затем она отворила приоткрытую дверь в соседнюю комнату, показала колокольчик для заказов и ушла. Пара осталась наедине.

Ирен подошла к зеркалу; комнатное освещение было ей выгодно. Плащ графиня уже сняла. Голос зазвучал куда более приветливо, вкрадчиво:

– Как вы неловки. Но и особа эта совершенно невозможна. А ведь заведение знаменито. Вы же не подумали обо мне ничего плохого, что я зазвала вас сюда? Подруга дала адрес – я могла увидеться с вами только тайком или совсем не увидеться. И скоро мне нужно идти.

Комната почти в точности повторяла ту, где она встречалась с юным Кокленом. Казалось, только картину над камином поменяли, но тоже на Девериа[31]: обнимающаяся пара на фоне красной портьеры – сцена, полная скромной интимности, характер которой еще более подчеркивала латунная табличка с надписью «Молодожены». Под ней имя художника – более слабого из братьев, чей тематический ассортимент отличался удивительным диапазоном. Помимо приторных картинок религиозного содержания, популярных в приватных часовнях и будуарах, была у него и жгучая порнография. Бордели, где на стенах вольтижируют красные и черные фигурки в разрезе, берут их именно у Девериа, чего мадам Стефания, конечно, не знала, но в ее любовь к этому художнику могло примешаться подсознательное.

И вот они уселись друг против друга перед газовым камином. На поленьях из перфорированной меди мерцали синеватые огоньки. Впервые у них появилось время рассмотреть друг друга – как рассматривают картины и фотографии. Ирен провела одинокую юность. Получив новую куклу, забиралась с ней в угол, чтобы наиграться – без зрителей и свидетелей. Сильное чувство обладания, какое она испытывала тогда, восторгало ее и сейчас.

Разумом это красивое существо осталось в детстве, вот в чем была его беда, и в данном отношении Герхард оказался ему сродни. Встретились двое рано созревших подростков, не взрослых. Впервые увидев Каргане в доме отца, Ирен сразу, без перехода поняла: все серьезно. Прежде она не догадывалась, какой силой могут обладать глаза, узнала лишь во время разговора с капитаном – поразительно, будто с пиратского корабля сдернули маскировку и на палубе засверкали пушки. Как возможно, что его глаза превратились в два огня, опаливших ее жестокостью и бесстыдным пониманием? И еще более непостижимо – она сразу согласилась, ответила «да», с тем же пониманием и с тем же бесстыдством. Огонь, следующий за ударом молнии. Так все решилось, возражений не имелось. По сути он взял ее как паша; его хватка оказалась крепче любых оков Востока.

Ирен сразу восстала против такой власти. Ее можно было завоевать, но не победить. Наоборот, каждая новая атака усиливала сопротивление, сгустившееся до ненависти. И тем не менее с ненавистью росла ее ревность.

Насколько же иного идола Ирен хранила в сердце, в мечтах приносила ему жертвы. Вплотную она приблизилась к нему, когда каждый день посылала юному Коклену цветы и фрукты, как пастушка, возлагающая дары перед портретом. При его появлении на сцене графиня испытывала радостный испуг, возвышавший ее над действительностью. Когда он легко, свободно подходил к рампе, царила тишина: муха пролетит – услышишь. Ирен невольно закрывала глаза – видение; ее жертву приняли.

О случившемся позднее она пыталась забыть. Беда Ирен состояла в том, что от идеала она ждала реальности, а от реального – трансцендентного. Такие страдания знакомы каждому, они попросту человеческие – только вот у графини граничили с манией. И ее бросало от надежд к разочарованиям.

Она смотрела на Герхарда, и он сливался с юным Кокленом той поры, когда еще не успел ее разочаровать. Но теперь она доведет дело до счастливого конца, не станет больше тосковать по Каргане, напротив, тоже отправится в путешествие, причем с Герхардом. Сначала она придаст ему облик, который ей по вкусу; он будет хорошим учеником. Ирен уже видела, как юноша выходит на террасу, а внизу ждут лошади. Внезапно ей захотелось пригладить ему волосы, приласкать. Она коснулась его руки.

– Герхард… Я ведь могу вас так называть?.. Как я рада, что вы пришли.

Герхарду, жившему исключительно в мечтах, чудилось, будто он пробудился к надмирной реальности; какой невесомой была эта рука, и тем не менее каким драгоценным грузом покоилась у него на локте. Его посетила фея. Сейчас он услышит прекрасные слова, но вместе с тем ему хотелось, чтобы время замерло и все осталось как есть.