«Разве не странно обстоят дела с посмертной славой? Почти лотерея. Неужели несчастный Гильотен, врач, гуманист, заслужил, чтобы его имя навеки оказалось связано с головоотсекающей машиной[21]. Какая несправедливость. А другие, например Симон, Онан[22]. Здесь в символ позорного застыл мимолетный поступок. Или Ксантиппа[23], наконец? Может, для известного всему городу бродяги как раз то, что надо.

Обратный пример – счастливчик маршал Ньель[24], которого я еще хорошо знал, хоть он и наводил скуку. Что может быть преснее генералов Второй империи, исчезнувших из памяти, как тени, – подражание подражанию? Ньель командовал в Севастополе – глупейшая резня – и со рвением, достойным лучшего применения, пропагандировал особо поражающий штуцер. Заездил себя до смерти. Все, включая его книгу о Крымской войне, предано заслуженному забвению. И что? Гениальный садовник выводит чудеснейшую розу и называет ее «маршал Ньель». Прививка удалась: исторический привой увял, зато этот расцвел в садах мифической роскошью. Отныне имя Ньель волшебно сплелось с благоуханием и красками. Такова жизнь: сколь немногие заслуживают свою славу».

Дюкасс любил такие головоломки, заполняя ими пустоты времени, как сейчас, стоя возле цветов. Найти лоток оказалось нелегко, поскольку чуть не все цветочные магазины закрылись: воскресный день клонился к вечеру. Да и здесь, под зонтом возле Мадлен[25], выбор не поражал разнообразием. Обычно «маршал Ньель» продавался везде, однако сегодня закончился. Из желтых сортов, которые имел в виду Дюкасс, остался только один с мелкими бутонами и красными загнутыми шипами, просвечивавшими сквозь почти черные листья. Рядом стояла кроваво-красная роза, чьи наружные лепестки, где искрились капли, едва раскрылись. Для первого приветствия она показалась Дюкассу слишком огненной. Немного помедлив, как шеф-повар, раздумывающий о приправе, он решился на желтый букет и, приложив визитную карточку Герхарда, велел послать его на адрес графини.

Вид роз подействовал на Ирен успокоительно и укрепляюще, будто вздох полной грудью. Она почувствовала уверенность, как героиня, получающая цветы на сцене. Каргане наверняка успел увидеть букет – ее это устраивало. Она прочла карточку Герхарда и улыбнулась. Ага, маленький блондин сегодня утром, что-то вроде дипломата. Ирен обратила на него внимание еще у госпожи фон Циммерн и тут же вспомнила. В его лице светилось нечто нереальное, погружавшее в забытое настроение; казалось почти удивительным, что он одет так же, как все остальные. Несмотря на напряженный разговор с отцом, ее глаза снова и снова обращались на Герхарда и задерживались на нем, будто отдыхая. Наверное, он заметил – конечно, заметил. И букет свидетельствовал о благодарности. И принесли его очень кстати – он утолил боль. Ирен перевернула карточку и увидела на обратной стороне несколько строк.

«Мадам, времена, когда можно было предложить помощь и услуги даме, имеющей озабоченный, огорченный вид, к сожалению, давно миновали. Однако и сегодня довольно лишь знака, лишь слова. Вы были так печальны. Пусть эти розы немного Вас подбодрят».

Дюкасс набросал текст так, чтобы в крайнем случае за него ответить: как за приписку благожелательного старшего друга, хотя пребывал в убеждении, что авторство под сомнение не поставят. Он знал склонность Ирен к экстравагантным выходкам, а кроме того, попал в самый удачный момент – момент взрыва.

От природы и общества Ирен получила все дары, гарантировавшие ей счастливейшую жизнь. И если все явно складывалось по-другому, то причина проста: некоторые колесики крутились быстрее, безудержнее, чем шло на пользу целому.

Излишества по многим резонам противоречат счастью и удаче. Даже если забыть, что их не всегда подкрепляют жизненные силы, им присущ вектор, разрушающий наслаждение. Праздничный ужин доставляет удовольствие, если протекает гармонично, в приятной атмосфере, под веселые разговоры. Когда же в нем участвуют любители крепких напитков, шума и ссор, возникает неловкость, будто блюда подают на штормовом море.

А уж если, как у Ирен, с излишествами сопрягается эротика, констелляция выходит скверная. Все, что привлекает общественное внимание, вызывает любопытство, пахнет скандалом, в таком случае может лишь навредить. С этим была связана некоторая неудачливость, злившая Ирен, поскольку оставалась для нее необъяснимой. В мгновения, подобные нынешнему, когда ею овладевало, с одной стороны, гневное возбуждение, а с другой – ощущение пустоты и бессилия, она нередко искала, даже вымогала встречи, всякий раз приводившие к досадному или бесславному концу. Тогда опешивший партнер шел на попятный и игра теряла всякий смысл. А случалось, срывая продолжение романа, вторгались обстоятельства внешнего мира. Приключения походили на лабиринт, где тропинки, вне всяких сомнений, вели за пределы эротической сферы.

Герхард привлек Ирен неслучайно; любовь к провокациям заставляла ее выбирать робких партнеров. Каргане был для нее слишком силен. И во время конфликтов она оставалась зависима от него. Подобные эксцессы случались после его возвращений и раньше; они-то и привели к роману с юным Кокленом, модным тогда в амплуа романтического героя. Графиня множество раз восхищалась им в «Манон Леско», в «Двух сиротах», в «Вокруг света за восемьдесят дней»[26] – не только каждый вечер, но и на генеральных репетициях в театре «Порт Сен-Мартен». Артист являл собою тип, который можно бы охарактеризовать как совершенство смазливости: кукольная фигура и приятнейшие движения – словом, по мнению Ирен, так и хочется съесть. Она умножила число страстных поклонниц Коклена, ежедневно посылала ему цветы и наконец, в таком же расположении духа, как сегодня, отправила безумную записку.

Они мельком виделись два-три раза, а затем договорились встретиться в маленькой гостинице за церковью Мадлен. Обычно приключения молодого человека достигали здесь наивысшей точки, как правило становившейся и финальной. В отличие от спектаклей, в которых он играл и которые предполагали повторные и даже юбилейные показы, приключения его частенько не доживали даже до премьеры. Этим объяснялся и выбор места – безличной, сомнительной репутации гостиницы в роскошном изводе.

Квартал, до того как его разрезали Большие бульвары, обладал особым очарованием. За церковью, похожей скорее на языческий храм, как на островке, кое-что еще сохранилось. Оживленное движение протекало мимо; мастерские ремесленников и магазины без витрин довольствовались немногочисленной, однако верной клиентурой. Вдобавок рядом располагался рынок с его животворящей силой. Подходящее место для укромных встреч. В ресторане маленькой гостиницы «Золотой колокол» насчитывалось всего пять-шесть старательно отделенных друг от друга столов, а на втором этаже имелся ряд комнат. Хозяйкой здесь была мадам Стефания.

Юный Коклен мог не бояться элегантной безличности места, поскольку сам представлял собой образчик безличного любовника – одна из причин мимолетности его приключений. Он походил на фрукт, тающий во рту весьма приятным вкусом, но почти не оставляющий воспоминаний. Ему же личностное, казалось, скорее мешало, вроде неудобного довеска.

В заведении ему не нравилось скорее уж недостаточное убранство. Актер был весьма чувствителен ко всему, что касалось обстановки, – ни в чем не должно просвечивать голое намерение, потребность. Имея нежный, капризный вкус, Коклен легко расстраивался. Идеалом ему служил восторг, порой, хоть и редко, охватывающий актеров и зрителей в театре, – колдовство второй, искусственной природы. Он искал совершенную партнершу по сцене, с кем мог бы болтать, двигаться в приятной атмосфере, как в легком хмелю. Подобно всем, кто стремится к идеалу и вынужден замещать его людьми, он не получал искомого; расчет не оправдывался.

Полнее всего желания его сбывались, когда он уделял безраздельное внимание самому себе. Поэтому в собственной квартире неподалеку от улицы Анжу Коклен рандеву не назначал. Он обустроился там в соответствии со своими склонностями – просто, в английском вкусе, без нагромождений, встречающихся сегодня повсюду. Здесь по утрам, с научной тщательностью приготовив чай, он обычно учил роли, прохаживаясь между двумя зеркалами и выверяя жестикуляцию. У него висел прекрасный портрет Кина[27], которого он почитал и которому стремился подражать, хотя общей у них была единственно безупречность, и то лишь в салонных ролях.

Редкое счастье, когда желание и любовь сочетаются в профессии столь гармонично, что о труде нет и речи. Игра становится жизнью, жизнь – игрой. Молодому актеру помогала также прекрасная память. Прочитав вечером в постели новую пьесу, утром за бритьем он мог продекламировать свою роль, будто она специально для него написана; заучивание не представляло ни малейших трудностей. Возможно, кто-то возразит: как раз легкость наводит на мысль об известной пустоте – но при таком таланте не нанесло ли бы углубление характеров скорее ущерба? Этому соответствовали ожидания, которые Коклен связывал с эротическими встречами: они должны приносить глубокое удовлетворение. И, разумеется, не порождать никаких проблем.

В Австралии есть вид птиц-шалашников, самец у них чудеснейшим образом украшает место тока цветами, перьями, пестрыми камешками, чтобы, когда все, вплоть до последнего штриха, будет готово, ввести туда избранницу. Так и Коклен украшал квартиру для царицы своей мечты, собирая все, что мог отыскать у антикваров по обоим берегам. Как уже говорилось, обстановка была простая, но, если ему недоставало какой-нибудь картины, ткани, предмета мебели или требовалось заменить их на лучшие, его не пугали усилия, не пугала ходьба. После петербургских гастролей он больше не думал о деньгах и мог тратить их щедро. И, подобно хорошему художнику, актер – краску за краской – составил ансамбль. Иногда, рассматривая творение, Коклен представлял себе восторги родственного существа, кому он откроет свой маленький мир, а это очень приятно.

Но пока Коклен не допускал туда ни одну женщину, кроме старухи, за два часа управлявшейся с грубой работой. Если же случался мужской визит, что бывало довольно редко, хозяин просил воздержаться от курения. В своем стремлении сочетать порядок с приятностью он в XVIII веке мог бы сделать карьеру и стать отличным аббатом.

Для подобных склонностей Ирен была самой неподходящей партнершей, что Коклен понял сразу, едва совершился переход от языка цветов к словам. Когда артист остался в маленькой комнатке мадам Стефании наедине с незнакомкой, у него возникло чувство, будто он угодил в ловушку. Женщина оказалась беспокойной, экзальтированной, без переходов. Пугающее молчание, во время которого Ирен пронизывала его взглядом, будто всасывая в себя, внезапно сменялось смехом, а в промежутках она делала удручающие замечания вроде: «Такое ощущение, что вы не можете обойтись без суфлера».

Коклен спрашивал себя, в своем ли она уме. Предчувствуя, что приключение может принять крайне неприятный оборот, он попытался выпутаться. Впоследствии его самого удивлял тогдашний страх, ведь в конце концов встречи с экстравагантными поклонницами – часть его профессии. Но на сей раз присоединилось кое-что еще: прямая угроза от человека, не просто источающего пагубу, но прямо-таки притягивающего ее к себе из воздуха.

В растущем смятении Коклен вылетел из комнаты и попросил мадам Стефанию передать даме, ему-де стало нехорошо и он пошел к врачу. После такого не вполне мужского ухода цветочные пожертвования прекратились. Письмо, кипевшее оскорбленными чувствами, принесло Коклену даже облегчение, поскольку он опасался, как бы дело не затянулось или он, чего доброго, не нарвался на капитана. Подобно большинству актеров, он не чурался суеверий и скорее разбил бы зеркало, чем согласился на очередную встречу.

История стала не единственным разочарованием для Ирен, но подействовала особенно сильно, особенно болезненно. Графиня лелеяла столько надежд. По сути, в ней осталось нечто детское – инстинкт, заставлявший сначала неистово желать игрушку, а потом ломать ее.

Когда принесли цветы от Герхарда и Ирен держала в руках его визитную карточку, все сошлось: негодование на Каргане, желание причинить ему сильную боль и воспоминания о поражении, постигшем ее с актером. Графиню охватила возбужденная радость: она сточит обе зазубрины, расплатится за все, причем сегодня. Она даже знала где. Несмотря ни на что, заведение в тени языческого храма ей понравилось; оно располагалось удобно и не на виду. Она бывала там еще два-три раза, правда, с таким же успехом. Хозяйка знала ее, хоть, как считала Ирен, и не по имени. Это избавляло от осложнений.