Каргане стоял в дверях и полураздраженно-полушутливо смотрел в комнату. Одуряюще пахло эссенциями; Ирен швырнула в стену набор хрустальных флаконов; запахи перемешались. «Духи нужно нюхать только на коже», – подумал капитан. Это тоже являлось одной из причин, почему он сомневался в инстинктах жены. Она душилась «Амбром», когда вставала, а на ночь «Шан де шатеном» – запах утренних часов в постели, перед тем как принесут чай.

Во время супружеских ссор Ирен обычно рвала или била предметы, попадавшие под руку, – чем ценнее, тем лучше: ручное зеркало, черепаховый веер, кружева, золотые часы; она любила дорогостоящие погромы. Каргане смотрел на них с известным удовольствием; они свидетельствовали о скором окончании грозы. Как в природе дождь, тут начинались слезы, и он мог спокойно оставить ее одну. Капитан любил посвящать время женщинам, но ровно до тех пор, пока они ему не наскучивали.

Он стоял молча, левой рукой прижимая бороду к груди. Жест Каргане подсмотрел у эфенди[10] – вообще-то больше, чем жест: поза, позволявшая хранить молчание и достоинство. Неприятные вопросы эфенди оставляет без ответа, тем более в собственном доме. Это все европейские дурные нравы.

Он любил чувствовать бороду, рука будто лежала на голубоватой шкуре животного. В ней уже пробивались первые серебряные нити. Капитану они не мешали. Страх возраста – тоже европейский предрассудок. С годами жизнь приносит больше удовольствий; и тут немаловажную роль играет опыт – в преклонных годах удовольствие не просто испытываешь, но и понимаешь, что испытываешь. Будто играешь на театре жизни и в то же время смотришь на себя как на актера. В юности мы слишком торопливо расстреливаем свой порох и обдумываем мысли, доставляющие скорее головную боль, нежели радость.

Нынче из Англии вторгалась безбородая мода – еще один признак того, что дело идет к закату. При виде гладковыбритых лиц капитану вспоминались евнухи, прислуживающие во внутренних покоях дворцов Каира и Константинополя. И если он, Каргане, носил бороду, то по иной причине, чем его тесть со своими друзьями, пытавшиеся кое-что скрыть, а именно блеклость физиономии, – напротив. Его возлюбленные сначала находили это украшение отвратительным, но скоро начинали понимать в нем толк.

То, что граф терпел женины выходки, объяснялось его защитной либеральностью. Процесс он познал опытным путем; вспышки повторялись несколько раз, затем затихали. В долгосрочной перспективе они лишь демонстрировали, кто в доме хозяин. Правда, Ирен было не согнуть; ему ни разу не удалось разыграть с ней гармонию перед гостями. Она просто безмерно избалована. Он с ней намучился, а приданое уходило на экстравагантные прихоти. Половина хамоватой прислуги не нужна; нет больше ни господ, ни слуг.

На сей раз Ирен особенно разбушевалась – его отсутствие возмутило ее не столько продолжительностью, сколько серьезностью; она чувствовала, что стала ему безразлична, мало того – обузой. Как большинство женщин, графиня обладала безошибочным чутьем, не зависящим от фактов, – непосредственным пониманием масштабов неверности. Отрицая таковую, капитан ничего не мог изменить; ложь являлась скорее формой вежливости.

По возвращении Каргане впал в необычную рассеянность, в том числе и когда брал ее. В свои ласки он подмешивал чужие слова, чужие жесты, даже чужие манеры – не просто признак того, что ему с ней скучно. Поездки на Юго-Восток стали для него необходимы, как ванны, восстанавливающие мужественность. Но и там он видел приметы упадка, следы нечистой совести, западные влияния. Это добавляло последние штрихи, их образцом мог служить правивший на Босфоре обабившийся султан[11]. И здесь, несомненно, пробил последний час; никто больше не сдерживал победоносное шествие всеобщей пошлости.

Граф полагал, что опоздал родиться на сто лет. Вместе с парусными судами ушло нечто невосполнимое. Он ненавидел расплодившихся инженеров, ненавидел Суэцкий канал и пароходы, хотя командовал броненосцами и обладал немалыми познаниями в области их тактики. После Тегетхофа[12] мужчин на море было уже не встретить.

Хорошо бы, говорил иногда Каргане, участвовать в развитии техники как в прогулке и останавливаться в том месте, где тебе больше всего нравится. «Я остаюсь там, где по деревянным кораблям стреляют ядрами». Он с удовольствием отправился бы в египетский поход[13]. Особенно капитан любил утвердившийся на непродолжительное время стиль, называемый retour d’Égypte: крылатые сфинксы с темными головами, нубийские бюсты, светильники перед гардинами с начертанными иероглифами. Выйдя в отставку, Каргане раздумывал, не перейти ли в ислам; он и сегодня поигрывал этой мыслью. Нет лучшего средства установить равновесие с собой и с миром. Но долго ли удастся в нем продержаться?[14]

Его взгляд упал на каркас Эйфелевой башни в окне, строительство которой близилось к завершению. Граф почти забыл про Ирен в утреннем халате, уткнувшуюся лицом в подушку. Вдруг она встала и подошла к нему.

– Вы еще здесь? Вы ведь знаете, как отвратительно мне ваше лицо.

Она смотрела на него с ненавистью, сощурив глаза в узенькие щелочки и откинув голову назад. И даже зрачки стали меньше, превратились в точки и накопили такой заряд, что оттуда будто выбивались язычки пламени.

– Мы не решили наших вопросов, мой утонченный господин. Скоро вы больше не сможете здесь показаться, уж поверьте мне. Зато у вас останется время для ваших баранов – вы ведь знаете, какое общество вам подходит. – Графиня залилась провоцирующим смехом. – Я отплачу вам той же монетой, причем с огромным удовольствием, – уже сегодня, будьте уверены.

Улыбка исчезла с лица Каргане. Он заложил руки за спину и хрустнул суставами. Мгновение размышлял, не сорвать ли с нее украшения – верный способ, но для этого она была слишком ему безразлична. Кроме того, неподалеку находилась прислуга, вся бесстыжая общественность дома, где дело шло к концу, а пожалуй, маячил и мировой судья. В такой ситуации показаны более действенные средства. О совместной трапезе нечего и думать; граф повернулся на каблуках.

– Я ужинаю в клубе.

Внизу, в зале, он постоял еще немного у окна; сейчас хорошо бы сигару. Зал располагался на полуэтаже; от переднего двора вы проходили на террасу, летом, подобно южному патио, предлагавшую милое уединение.

Дом не вписывался в квартал; его спроектировали по образцу дворцов, сохранившихся в Маре[15]: два выдвинутых крыла ограждали почетный двор. Зал напоминал кают-компанию трансатлантических судов: красное дерево, прочная, крепкая, как на море, мебель. Ее дополняли картины на стенах – оригиналы и отличные копии.

Марины изображают море либо в его изменчивых состояниях, либо в сочетании с людьми и их деятельностью. Тогда они представляют собой самые что ни на есть драматичные сцены: кораблекрушения, сражения, пожары. Будучи бретонцем, Каргане тем не менее жил и чувствовал как дитя Средиземноморья; море с чудищами в глубинах непостижимее в ясный штиль, чем в шторма. Он не понимал Тернера[16] с его туманами, считая, что тот напрочь лишен чувства цвета.

Много света с резкими рефлексами, четкие очертания, как в портах у Верне[17], застывшие мгновения опасности и ужаса, как во время схватки тунцов. Нельсон при Трафальгаре на борту «Виктори», Тегетхоф при Лиссе[18], прислонившийся к мачте и приветствующий адмирала противника. Больше всего он любил «Гибель корабля “Кент”» Гюдена[19].

Каргане вспомнил, что однажды Ирен сказала ему: «Ты невежда; что нарисовано для тебя важнее, чем как». Пожалуй, так оно и было, литературный его вкус тоже ориентировался не столько на стиль, сколько на факты. «В конце концов и кусок говядины можно нарисовать по-разному. Но я распознаю, кто тут – вол или бык. Инстинкт значит больше, чем вкус. И это говорит женщина, которая даже не…»

Он отвлекся. Привратник провожал посыльного с букетом к входу для прислуги. «Желтые розы – jaune fait cocu. Очередной ветреный актеришка или другой какой бездельник… Отдать лично в руки – скоро Меркурий примчится с ответом». В нем вскипело негодование.[20]

Он решил не ездить в клуб и, прежде чем выйти из дома, отправился в кабинет к Моклеру.