1

Иногда легко обещать, но куда труднее обещанное выполнить.

Клав Калнынь обещал еще этой осенью провести на новом стадионе первые соревнования, однако обстоятельства сложились иначе.

Когда была сделана беговая дорожка и подготовлен грунт для волейбольной н баскетбольной площадок, оказалось, что в Лидайне нет ни шлака, ни гравия. Калнынь бегал из школы в исполком, из исполкома к работникам дорожного управления, звонил несколько раз по телефону районным спортивным руководителям, но всюду отвечали одно в то же:

— Ничего не можем сделать!

— Не предусмотрено!

— Позвоните через неделю или лучше всего — через две.

Казалось, что все уговорились помешать затее лидайнцев.

— На что школьникам площадка со шлаком и гравием? — спросили в исполкоме. — Беговая дорожка есть, пускай бегают. Нечего воздушные замки строить!

Клав Калнынь не уступил и сам поехал в районный комитет по делам физкультуры.

— В волейбол можно очень хорошо играть и на травке. Никакого шлака нс нужно, — сказал инспектор.

— А в баскетбол?

— Много у вас баскетболистов?

— Пока их нет, по будут.

— Ну видите! — Лицо инспектора расплылось в довольной улыбке. — Когда будут баскетболисты, тогда и поговорим о шлаке. А пока…

Клав Калнынь хлопнул дверью и вышел на улицу.

— Идиот! — громко выругался он, пожалев, что не сказал этого в глаза прилизанному парию, который считался руководителем спортивной жизни в районе.

Все уладилось совершенно неожиданно и совсем просто.

Однажды в воскресенье Клав поехал с директором Лидайнского промкомбината пострелять уток, и шлак нашелся. Правда, не в самом городе, а километрах в пяти — шести от школы.

Транспортом, однако, промкомбинат помочь не мог, и тут псе мытарства начались снова. Время шло, а строительство стадиона не двигалось с места.

Но вот как-то вечером в садоводство явились трое молодых людей в дождевиках и спросили Клава Калныня.

— Мы из школы механизации, у нас к вам дело, — начал один из них, ставя велосипед к сараю. — Мы толкаем ядро, играем по вечерам в волейбол, но ничего путного у нас не получается. Не взялись бы вы нас потренировать?

— Немного времени у вас ведь найдется. Хотя бы раз или два в неделю… — вмешался в разговор другой, боясь, что Калнынь тут же откажется, сошлется на работу в школе, на общественную нагрузку.

Клав в самом деле был немного удивлен. После неудачи лидайнцев в Эстонии кое у кого составилось не очень высокое мнение о новом учителе, и люди даже поговаривали: «Вот не было у нас этого специалиста — всегда побеждали, а как начал он со своими премудростями — одни неудачи».

Клав подумал. Несколько часов в неделю он. конечно, мог бы выкроить, и, в конце концов, эти три километра до школы механизации — расстояние вполне преодолимое.

— Стало быть, вы хотите, чтобы я вас тренировал? — спросил он.

— Вот именно! — подтвердили юноши.

— А поражения не боитесь? Моим воспитанникам эстонцы здорово всыпали. То же самое может случиться в с нами.

— Да что вы! — махнул рукой самый плечистый из парней. — Все эти разговоры — бабьи сплетни Я сам позавчера в парке смотрел, как вы занимаетесь с ребятами.

Клав улыбнулся.

— Я, конечно, согласен вас тренировать, а со своим директором мы все уладите?

Механизаторы ответили не сразу. Один из них посмотрел на Клава и сказал:

— Директор-то был бы согласен, только с фондами у вас трудновато. Оплата тренера в нашей школе не предусмотрена.

— Я не говорю об оплате, — в голосе Клава послышалась резкая нотка. — Знает ли он о вашей затее, и не помешает ли это занятиям’

— Насчет этого все улажено.

— Значит, договорились. — Клав пожал парням руки. — Я помогу вам, а вы поможете мне. Средняя школа уже давно нуждается в сильном противнике, а то мои ребята не плетут.

— Как вам помочь, мы уже надумали, когда ехали сюда Видите ли денег у нас нет, но есть машины.

Клав не совсем понял.

— Дело вот в чем, — пояснял плечистый механизатор. — В свободное время мы можем поездить на машинах. И директор тоже соглашается. Мы вам охотно привезем шлак. Надеемся, стадион будет не только для средней школы?

— Конечно! Весной я вы сможете там тренироваться.

— Ну, так завтра после обеда ждите первый груз.

Целую неделю механизаторы возили шлак, потом доставила еще несколько машин гравия. Казалось, что теперь все в полном порядке. Но если не везет, так не везет.

В поясках шлака в гравия спортсмены лидайнской средней школы потеряли много времени. И теперь, когда все как будто благоприятно разрешилось, октябрь был уже на исходе, а как-то раз даже выпал снег. Снег падал весь день и всю ночь, а потом не таял целую неделю. Клаву пришлось примиряться с тем, что на стадионе до весны уже ничего не сделаешь.

Школьники с этого дня начали тренироваться в актовом зале, а механизаторам, у которых не было подходящего помещения, Калнынь посоветовал заняться лыжами и снарядной гимнастикой. Кое-кто из них поднимал тяжести.

Наступила зима.

2

Мрачны и длинны зимние вечера для человека, у которого нет друга. Мирно горит электрическая лампа на столе, мирно о чем-то рассказывает радио, но, когда оно замолкает, слышно, как старые стенные часы устало отсчитывают секунды, минуты, часы.

Если подойти к окну, то можно разглядеть снежные просторы, освещенные желтой зимней луной. Снаружи тоже тишина, только изредка где-нибудь проскрипят шаги одинокого прохожего. А за рекой мерцают огни городка…

Люди кончили свой рабочий день. Кто-то проводит вечер в кругу семьи, рассказывает домашним о своих делах, чтобы вместе порадоваться успехам или погоревать, если постигла неудача. Кто-то, может быть, берет на руки трехлетнего сына и рассказывает малышу о сказочном острове, где маленькая золотая птичка не умолкая поет день и ночь, день в ночь…

Друг идет к другу: юноша смотрит на девушку и вздыхает: у нее такие карие глаза, и ему так трудно найти слова, чтобы сказать то, что никому не легко сказать!

Да, люди в этот вечер отдыхают, мечтают и любят… Только у одинокого человека, которого вот уже сорок лет называют Крючком, нет никого, никого. И у него когда-то была своя девушка, а кто знает, может, ее и не было и ему это только пригрезилось. Они встретились в первый раз зимним утром, когда студент Суна, сгорбленный, с воспаленными от ночных занятий глазами, спешил в университет. На улице в этот час было много народу, каждый шел со своими мыслями, своей дорогой, никому не было дела до юноши в поношенном пальто. Навстречу двигался поток людей, среди них были мужчины и женщины. И вот в то утро случилось так, что одна из них упала. Люди обошли ее, а Суна наклонился и помог девушке встать.

Она была молоденькая, почти ребенок. «Спасибо», — сказала девушка и попыталась улыбнуться, но юноша видел, что в глазах у нее слезы. Что особенного в том, что человек упал па обледеневшей улице и ушибся? Ничего удивительного, ничего необычного, но почему должна была упасть именно она и именно там, где проходил сутулый Петер Суна?…

Они встречались каждое утро, встречались на одном и том же месте. Юноша издали узнавал коричневое потертое пальтишко девушки, и, когда она едва заметно улыбалась и наклоняла голову, отвечая на его приветствие, Петер Cуна опускал глаза и краснел.

Он много думал об этой девушке. Может, она школьница, может, спешит на работу о контору или на фабрику. Кто бы она ни была, но ему суждено было думать о ней во сне и наяву. Петер Суна не сказал этой девушке ни слова. Только в короткие минуты отдыха, а иногда по ночам, когда он от переутомления не мог уснуть, он беседовал со своей любимой.

«Еще неполный год, и я окончу университет», — говорил он девушке, и ему казалось, что она слышит его и радуется его мечтам.

«Еще несколько месяцев, и я заговорю с тобой», — повторял он, закрывая воспаленные, близорукие глаза.

«Подожди, мы еще заживем!» — обещал юноша самому себе и ей, и минуты эти давали ему много силы.

Прошли недели и месяцы, и вот в одно утро, когда уже в парке запахло первой сиренью. Петер Суна нс встретил своей девушки. Он с минуту постоял на углу, но она не показывалось. «Наверно, уже прошла», — решил Крючок и побрел в университет, стараясь внушить себе, что это всего лишь случайность, что девушка прошла раньше или немного задержалась. И все же день был испорчен.

Она не пришла и на другое утро, хотя юноша прождал ее почти час и впервые пропустил лекцию. Она не пришла, и Петер Суна никогда больше не встречал своей любимой. Что ему было делать? Искать эту девушку? Но ведь он даже имени ее не знал!

Ждать на углу с утра до вечера?

Суна так и делал. Он ждал и искал, по напрасно — он нс нашел се.

В ту весну Суна сквозь свои очки все вокруг видел серым и бесцветным. Он еще больше осунулся, и временами казалось, что он махнет на все рукой и уйдет из этой каменной клетки, где невозможно найти человека, которого так жаждешь найти.

Cунa перенес и это.

Прошли годы. Возможно. Петер Суна нашел бы себе спутницу жизни, любовь ведь не всегда видит сгорбленную спину и близорукие глаза. Ио что поделаешь, если у человека такое странное сердце, которое не устает хранить в себе то. чего в действительности никогда и не было.

Когда умерла сестра Супы, учитель математики взял к себе ее сына — маленького ласкового белокурого мальчугана. Это были нелегкие годы, по Суна еще и теперь помнит то время. По вечерам, когда он проверял тетради, Клав подходил к столу и молча смотрел, как среди черных колонок цифр то тут, то там вспыхивают красные черточки.

— Дядя, почему там написано черными чернилами, а ты пишешь красными? — спросил однажды мальчик, тронув дядю за локоть.

Супа снял очки, положил перо и рассказал маленькому человечку, что красными чернилами он исправляет ошибки. Может, Клав понял, а может, и нет, но математик ночью долго думал о том, как много понадобилось бы красных чернил, чтобы исправить все ошибки в его жизни…

Стенные часы пробили одиннадцать. Шахматные фигуры лежат в пестром ящичке, их владельцу уже не хочется играть сразу черными и белыми. Он знает каждый свой хол. знает заранее, как ответит на пего, и от этого ему скучно. Долго ли человек может обманывать сам себя?

Радио говорит что-то о ста тридцати процентах. Суна выключает приемник. Он хорошо умеет вычислять проценты. но ему ясно одно: свою работу преподаватель математики не может выполнить на сто тридцать процентов. даже на сто один процент — и то нет. Он объясняет теоремы, заставляет учить формулы, спрашивает, ставит отметки и исправляет тетради Может, это сто процентов, а может, я нет, но уж. во всяком случае, не больше. То же самое способен делать любой другой, кто хоть сколько-нибудь знаком с алгеброй пли тригонометрией. А если так, то кому нужен Петер Суна? И если в одно утро он больше не встанет, разве на свете останется пустое место или кто-нибудь загрустит и почувствует, что ему не хватает старого математика?

Суна вздохнул и взял с полки стопку тетрадей. Учителя Суну можно заменить, но пока он дышит, он будет делать свое лицо. Он никогда не станет зря есть хлеб — нет, этого не будет.

Перед нам тетради десятого класса. Учителю Супе не надо смотреть на обложки, чтобы сказать, кому какая из них принадлежит. Вот эти прямые, немного заостренные, как бы упрямые цифры написаны Валдисом Абелитом. Абелит в математике не очень силен, держится более или менее на одном и том же уровне.

Вот легкий, грациозно-игривый почерк Инта Жидава. Напрасно искать в его работе ошибок. Цифры и формулы всегда послушны ему.

Маленькие, круглые, чуть неуверенно выведенные цифры… Это тетрадь Веры Ирбите. Девочки редко бывают хорошими математиками. Это Суна знает еще со школьных лет, но за прилежание и старательность на этот раз можно поставить четверку.

Топинь какой-то странный. Иногда он без запинки решает самые сложные задачи, не попадается даже в самые хитроумные ловушки, но порою смешивает совсем простые вещи и создает свою собственную математику, но она не имеет почти ничего общего с той наукой, которую когда-то изучал Петер Суна и которой сейчас обучает других. «Парень способный, но ветреный», — решает учитель и берет следующую тетрадь.

Выражение его лица меняется. Роланд Пурвинь, самый неспособный, несознательный ученик, — ну что он опять нагородил? Внимательно, строчка за строчкой, Суна следит за решением задачи. Ошибок, к его удивлению, нет только в самом конце Пурвинь забыл, что, кроме знака сложения, существует еще знак вычитания. Учитель просматривает работу Пурвиня еще раз, но сколько ни смотри, кроме ошибки в ответе, да и то по рассеянности, ни к чему больше не придерешься. Пурвинь, наверно, опять списал. У кого?

Суна хорошо помнит работы Жидава, Абелита и Топиня. У них ход решения немного другой. Значит, у Инерауда. Оба мальчика в классе сидят рядом.

Старый математик неторопливо отыскивает тетрадь Инерауда и принимается просматривать задачи. Да, это та же группа, что у Пурвиня. И первые строчки решения совершенно совпадают. Затем Суна сдвигает брови, макает перо в красные чернила и начинает черкать. Инерауд перепутал сумму квадратов двух чисел с квадратом суммы. и решение у него получилось неверное.

Суна откладывает работу Инерауда и опять берется за тетрадь Пурвиня. Значит, он не списал, это ясно, но как Пурвинь смог самостоятельно решить эту трудную задачу?

К Пурвиню у учителя нет никакого доверия, но математику ведь не важно, что думает он сам или кто-нибудь другой, а важно, что написано черным по белому.

«Все может быть. — говорит себе Суна и ставит Пурвиню красную четверку. — Бог с ним, разве мне жалко?»

Покончив с тетрадями. Суна раздевается, гасит свет и ложится слать.

3

Первая четверть учебного года окончилась. Учительница Валодзе раздавала десятому классу табели.

Как всегда, у Инта Жидава по всем предметам пятерки. Как всегда, у Валдиса нет троек. Так это было всегда, и в этом нет ничего удивительного. Удивительно другое. В классе, в котором всегда несколько человек имело двойки, на этот раз нет ни одной неудовлетворительной отметки.

На педсовете директор Калван объяснил это ростом сознательности: в десятиклассники собираются перейти в одиннадцатый класс, а хорошие знания очень пригодятся при поступлении в высшее учебное заведение.

Математик Суна не видел в этом ничего особенного.

— Такие случаи бывают, — спокойно пояснил он, протирая носовым платком слегка запотевшие очки. — Случайность. Простая случайность. Знаю это из собственного долголетнего опыта.

Роланд Пурвинь получил табель одним из последних.

— Ну, как? — Топинь, перепрыгнув через парту, схватил друга за плечо.

Роланд молчал. Он смотрел в одну точку, на отметку по алгебре.

Тройка!

«Вы человек слова?» — спросил когда-то учитель Калнынь.

«Да, человек слова!» — ответил тогда Роланд.

Оказывается, Роланд Пурвинь много обещает, но мало делает. Теперь каждый вправе сказать, что Роланд Пурвинь хвастун и пустозвон.

Четверка? Ха. где уж Роланду получить четверку? Хорошо еще, что Суна поставил эту казенную отметку.

Но Роланд ведь старался, надеялся. У него одна двойка и три четверки — неужели математик не мог вывести четверку? А если не мог, то почему не вызвал Роланда еще раз, почему не проверил его знаний в конце четверти?

Учителю Суме, конечно, все равно, какую он ставит отметку. а ученику Пурвиню не все равно. Ведь он дал слово… Дал слово… Но почему он в последней контрольной забыл поставить знак вычитания? Разве и в этом виноват учитель Суна?

Роланд строптиво вскинул голову. Ладно, он сам виноват. Не сдержал слова. Больше он ничего обещать не будет, во всяком случае — другим А четверка по алгебре у него все же будет — это он обещает самому себе.

…Уроки кончились, было уже темно. Ученики, громко переговариваясь, возвращались домой.

Инт Жидав стоял на мосту и ждал Веру. Где же она пропадает? Пошел снег. Инт поднял воротник пальто, прячась от ветра.

В последнее время Вера стала какой-то другой. Куда девались ее веселость и неизменная шаловливость? Раньше, когда они встречались. Вера одна могла проговорить целый час подряд, а теперь она молчала и говорить приходилось Инту, А порою она так странно поглядывала па Инта своими большими голубыми глазами, что он окончательно переставал что-либо понимать.

Может, у Веры дома что-нибудь стряслось — мать заболела или другая какая беда?

Снег падал мягкими хлопьями, покрывая землю, перила моста и самого Инта.

Наконец она пришла.

— Добрый вечер! — сказал Инт и пошел рядом с девочкой.

— Ты меня ждал? — как будто удивилась она.

— Ждал, — ответил он, подлаживаясь к Вериному шагу. — Где ты пропадала?

— Да так… Всякое случается…

Потом они шли молча. Раньше о стольких вещах хотелось говорить, а теперь Инт не мог найти нужные слова.

Как бы невзначай, Инт слегка коснулся руки девушки. Она заметила это, посмотрела на него и улыбнулась. Нет, это та же, прежняя Вера.

Инт взял портфель в другую руку и вдруг обнял Веру.

— Не надо! — Она освободилась от его руки и остановилась. — Не надо, Инт. Прошу тебя.

Юноша опустил голову.

— Извини, Вера, я… — У него не хватило смелости сказать еще что-нибудь.

Молча они подошли к Вериному дому, молча Вера подала ему руку, и молча Инт пошел домой. Снег перестал, темное небо начало проясняться.

«Всякое случается…» — вспомнил Инт.

А Вера Ирбите смотрела в это время в окно в сторону реки, и ей было и радостно и грустно. Поди знай почему?

А там, куда смотрела Вера, на крыльцо вышел Клав Калнынь и тоже взглянул на ноябрьское вечернее небо. Ветер гнал гряды облаков, и те, мчась с запада на восток, временами открывали и небе темные окна, из которых смотрели вниз крохотные золотые звезды.

И тогда Клаву вспомнилась зимняя ночь в детстве. Они с мамой катались на санках, и та показала мальчику на небо.

«Смотри, — сказала она, — смотри, кок много звезд. И у каждою человека есть своя звезда».

Клав посмотрел поверх. В небе мерцало бесчисленное множество недоступных, далеких светил.

«А где моя звезда?» — подумал он.

По зимняя ночь, глубокая и спокойная, молчала.