1

Темно-синее небо декабрьской ночи… Бесчисленное множество звезд смотрят вниз на заснеженную землю, на огня в окнах домов.

Роланд Пурвинь шел на школьный вечер и думал о том, что ярче всего звезды сверкают тогда, когда люди ждут праздников.

Последний вечер старого года. Редкие запоздалые прохожие несут домой елки, а по главной улице, взметая снег, мчится упряжка лошадей, звенит смех, и, когда веселая компания уже скрывается за рыночной площадью, еще слышно, как заливается колокольчик. маленький в задорный, точно рано прилетевший жаворонок.

Роланд шел довольно быстро, во вовсе не потому, что он торопился. В нем бурлило праздничное настроение, оно несло его, как волна, заставляя порывистей дышать и быстрее шагать.

Кто может сказать, как возникает праздничное настроение? Оно охватывает каждого из нас, и ты забываешь всe мелкие и неприятное, думаешь только о большом, хорошем, совершаешь красивые, благородные поступки. Оно, это праздничное надросшие, так волнует сердце, что, кажется, вот-вот родится песня или у тебя вырастут крылья и ты поднимешься и полетишь.

Возможно, это чувство, это праздничное настроение возникает от хорошо сделанной работы, потому что прелесть жизни, видимо, по-настоящему чувствует только тот, кто в поте лица справляется с трудной задачей или, пройдя длинный путь, оглядывается на него с вершины горы и видит, что все сделано на совесть.

Во второй четверти Роланд выполнил обещание, не выполненное в первом, по алгебре у него была четверка. Настоящая, честно заслуженная четверка, ничего общего не имеющая с той, которую иной раз натянет добрый учитель.

Теперь уже никто не мог сказать, что Роланд Пурвинь хвастун и пустозвон, и, должно быть, именно поэтому радость его была еще больше и безудержней.

В коридоре Роланда остановил Арвид Топинь.

— Послушай, поди-ка сюда, — тихонько сказал он, и они отошли в сторону. — Мне вот сшили новый костюм. Костюм-то ничего, только Инт говорит, что брюки Широковаты, да и тут, — парень поднял плечи, — и тут немного тянет.

— Чего выдумываешь? — улыбнулся Роланд. — Стилягой захотел стать? Костюм как костюм, чего еще рассуждать?

Топинь не отставал.

— Нет, ты посмотри!

— Вообще-то ничего, — деловито пробурчал Роланд, не желая огорчать друга. — Брюки совсем хороши, вовсе они не широкие. Ты ведь не какой-нибудь англичанин, чтобы обращать внимание на каждый сантиметр.

— Правда? — Топинь как будто бы остался доволен. — А в плечах?

В коридоре било довольно темно, но Роланд трижды повернул приятеля кругом, заставил пройти несколько шагов вперед, вернуться, подняться за носки и слегка присесть. Когда-то он видел, что так осматривают костюм знатоки.

— Знаешь, он и в плечах неплох, — сказал наконец Роланд, чтобы окончательно успокоить Арвида.

— А тут? — Топинь показал на отвороты.

— Ах, еще и отвороты! — И Роланд наконец честно сказал: — Я в таких вещах мало смыслю. Если хочешь услышать мнение специалиста, спроси Верку.

— Что ты! — испугался Топинь. — Разве об этом можно с девчонками разговаривать? Я ведь тебе только так, по-свойски. И вообще я с Веркой не могу сговориться. Раньше она все кипятилась, как самовар, а теперь слова из нее не выдавишь. Думает о чем-то и вообще «мечтательно взирает вдаль», как говорят поэты.

— Откуда ты это знаешь?

— С тех пор как Калнынь прогнал меня из парка, я всех поэтов знаю наизусть.

— Я не о поэтах. Я спрашиваю, откуда тебе известно, куда Верка смотрит. Не вздумал ли ты соперничать с Интом?

Топинь лукаво прищурился и сказал:

— Инт уже давно полечил отставку.

Потом он задорно щелкнул языком, посмотрел на Роланда — спасибо, мол, за оценку костюма, — и ушел, гордый и самоуверенный, словно он, Арвид Топинь, и в самом деле решил пригласить Веру на первый вальс назло Инту, Роланду и всем остальным.

Услышав разговор Роланда с Арвидом, Инт многозначительно сказал:

— «Господу не нравится хвастовство этого человека».

Ио Топинь был просто неуязвим.

— «Благородный мир идей — единственная отрада мечтателя!» — продекламировал он и поклонился Инту.

Что станешь с ним делать — всю поэзию наизусть знает!

Инт нахмурился, хотел еще что-то сказать, но промолчал. Должно быть, подумал, что Топиня сегодня все равно не переговоришь.

«Пусть хвастает», — проворчал он про себя. А Топинь не переставал суетиться. Обладатель нового костюма хотел показать себя во всей красе. Пусть смотрят и удивляются.

— Что ты будешь делать во время каникул? — спросил Топинь и, словно невзначай, коснулся локтя Веры.

— Буду ходить на лыжах, бегать. — Девушку немножко смутила развязность Топиня.

— Не-ин-те-рес-но, — протянул Топинь. — Я думаю заняться охотой.

Несколько парней посмотрели на Топиня.

— А ружье у тебя есть?

— Зайцев, наверно, лучше всего гонять хворостиной? — насмешливо сказал кто-то.

Но Топинь вовсе не обиделся.

— У моего отца есть ружье. Вообще-то у него два ружья. Да что удивительного — он у меня лесник. А я буду учиться на ученого-лесовода, и мне надо привыкать.

— А ты хоть раз кого-нибудь подстрелил? — простодушно спросил маленький Инерауд.

— А то как же! — Топинь даже грудь выпятил. — В прошлом году мы с отцом и еще одним лесником пошли на кабанов. Вот был номер!

— И ты видел живого кабана? — притворился восхищенным Инерауд.

— А как же! С нами была собачонка. Пинчер, или как она там называется, такая, с отвислыми ушами. Как вошли в лесок, она сразу куда-то пропала. А немного погодя залаяла. Дело ясное, кабаны идут! Мы разделились, я ушел в глубь леса, забрался в елки и жду. Вдруг в ветках как затрещит — чувствую, кабан прямо на меня идет.

— И ты не испугался? — удивилась одна из девочек.

— Конечно, струхнул немного. Как же не испугаться! Кабак такое натворить может, что долго помнить будешь.

— И ты бросился удирать? — насмешничал Инт.

— Куда побежишь? — Топинь провел рукой по лбу, словно вытирая пот. — Вскинул ружье и жду. Вижу — идут целых пять штук, килограммов на пятьдесят каждый. Ну. думаю, эти небольшие, сейчас пальну.

Прицелился в первого, прямо в грудь, и — бах! — подсвинок повалился. Я во второго стреляю — чего ждать? Тот тоже упал и завизжал. Саданул в третьего. Он сперва присел, а потом наутек пустился.

— Постой, как же ты из двустволки три раза подряд стрелял?

— Вообще-то у меня было ружье, у которого третий ствол с пулей. — И Топинь победоносным взглядом посмотрел на ребят: — Так вот, кабан пускается наутек, а я перезаряжаю. В правый ствол жакан, в левый — картечь, и — за кабаном. А он за кустиками сидит себе. Как дал из обоих стволов, так кабан и повалился вверх тормашками. Чуть погодя подходят отец с лесником, а кабан на земле лежит. «Здорово!» — обрадовались они и уже хотели было домой его тащить, но тут увидели, что немного поодаль другой лежит. «Что? И этого ты свалил?» — удивился отец «Идите за кустики. — говорю я. — Там еще один».

— С ума сойти! — покачал Инерауд головой. — В первый раз слышу эту историю.

— Разве непременно надо обо всем рассказывать? — Топинь пытался притвориться скромным. — Кто сам не охотился, не поверит, еще подумает, что хвастаю.

К ребятам подошла Валодзе.

— Но вы. Топинь, ведь никогда не хвастаете! — сказала она.

Аренд что-то пробурчал в ответ и решил, что лучше всего ему отойти.

— Ну ладно! — улыбнулась Валодзе. — Теперь только не расходитесь, минут через десять начнем.

2

«Что с ним происходят?» — думала Валодзе, наблюдая за Топинем. Казалось, сменив свою обычную куртку на новый костюм, парень переменил и характер. Раньше этот неуклюжий, застенчивый с девочками Топинь никогда не танцевал, теперь же он не пропускал ни одного танца, но чаще всего он кружил, вернее говоря, пытался кружить в вальсе Веру Ирбите.

Это выглядело довольно смешно — маленькая стройная Ирбите, легкая и грациозная, точно созданная для танцев и стремительных движений, а рядом с ней неповоротливый, как медвежонок, Топинь.

Правда. Арвид всегда был одним из самых разговорчивых в классе, но сегодня своими охотничьими рассказами он превзошел сам себя.

Валодзе ни разу не была на охоте я почти ничего не знала об этом увлекательном занятии, но она все же поняла, что в рассказе о трех кабанах в лучшем случае было тридцать три процента правды.

Тридцать три процента правды… Бирута Валодзе невольно улыбнулась. Так бы подсчитал Петер Сука, математик, который все вещи и явления любит выражать языком формул п чисел.

Бирута Валодзе посмотрела на часы. Было без четверти двенадцать. Скоро старый год уступит место новому, все пожмут друг другу руки и пожелают счастья в новом году. Это будет приятная минута. «Как хорошо было тогда, два года назад!» — подумала Валодзе и легко провела рукой но вискам. Студенты последнего курса собрались встретить Новый год у одной девушки. Там был этот серьезный студент — Паул, с ветеринарного. Он был немного старше остальных, но еще не прошел в занятиях и полпути, — видимо, воевал в партизанах. На пиджаке у него было несколько орденских ленточек. Очень странный парень. О себе он рассказывал Бируте мало, хотя потом они часто встречались. В этом году Паул окончит институт и приедет на работу в Лидайне. Во всяком случае, он так обещал. И тогда?… Звуки вальса оборвались, но танцующие не разошлись по местам. Валдис Абелит включил радиоприемник. В эфире тихо, но четко раздавалось равномерное тиканье часов. Кремлевские куранты отсчитывали последние секунды старого года.

И вот на всю нашу страну, на весь мир часы столетий пробили двенадцать раз. Зазвучал Гимн Советского Союза, и знакомый голос диктора сказал:

— С Новым годом, товарищи! С новым счастьем!

Опять льется мелодия вальса, по никто пока не танцует. Юноши и девушки подходят друг к другу, заглядывают друг другу в глаза, пожимают руки и улыбаются. Учительница Валодзе не успевает опомниться, как ее окружает весь десятый класс, ей желают радости, счастья.

Затем мальчики идут в другой конец зала.

Бирута Валодзе смотрит в ту сторону и видит Клава Калныня. Подброшенный множеством рук, он летит вверх и, не успев опуститься, взлетает снова. Клав полусердито, полушутя пытается что-то сказать, но напрасно. Теперь обычная школьная дисциплина уже не действует, и ничто не может помешать ребятам поздравить учителя.

И Бирута Валодзе идет туда. Ей просто хочется быть среди молодежи, ведь сейчас-то руководительнице десятого класса всего только двадцать два года, и у нее еще совсем молодое сердце.

Они танцевали. Клав Калнынь давно не танцевал и чувствовал себя немного неловко, а Бирута Валодзе кружилась легко, с увлечением. Первый танец в этом году — радостный и стремительный, и только что начавшийся год тоже будет радостным и стремительным.

— Вы дежурите? — спросил Клав.

— Так же, как и вы! На наших школьных вечерах эта честь всегда выпадает на долю молодых учителей, а сегодня эго мы с вами.

— Вас в десятом классе очень любят, — опять заговорил Клав, когда они уселись в углу, рядом со сценой.

— Возможно, — сказала Бирута, обмахиваясь носовым платком, — но не так, как учителя физкультуры.

Клав сдвинул брови.

— Очень может быть, что нас что-то связывает, — словно нехотя ответил он, — только любовью это назвать трудно. Молодежь любит быстроту, каждый хочет быть впереди. Бороться и побеждать — естественные человеческие стремления, и если эти стремления удовлетворяются спортом, то неудивительно, что мы понимаем друг друга. Вот и все.

— Не совсем. — Валодзе посмотрела на серьезное лицо Клава. — Они вас слушаются, доверяют вам. Пурвинь обещал добиться четверки по алгебре — и добился. Топинь не интересовался литературой, но теперь он все стихи знает наизусть.

— И это известно классной руководительнице? — слегка улыбнулся Клав. — Чей это длинный язычок пересказывает все наши личные разговоры?

— Это не личные разговоры, — уклонилась Валодзе от ответа. — Вы просто у каждого умеете найти нужную струну. Вы знаете своих ребят. Но скажите, известно вам, что Топинь…

— Сегодня праздник, люди веселятся, немного шалят… У Арвида такой характер — любит иногда порисоваться.

— Бррр! — шутливо передернулась Валодзе. — От этих страшных историй по крайней мерс три девочки не смогут сегодня уснуть, а вы говорите — характер.

— Да, Топинь с характером, — настаивал Клав. — Осенью, когда надо было сдавать нормы ГТО, парень никак не мог выполнить упражнение на равновесие. Положишь бум на землю, Топинь пройдет по нему с завязанными глазами, поднимешь балку фута на три, парень теряет равновесие и не может сдвинуться с места. И что же вы думаете? Однажды вечером иду я по Большой улице и вижу — на углу стоит группа мальчиков, и все смеются. Смотрю — па колышки положена пятиметровая балка, а по ней скачет Топинь. Роланд стоит рядом и командует. Временами Аренд теряет равновесие и падает, но тут же снова карабкается на бревно. А теперь он бегает по буму, как белка. Хоть канат протяни от крыши к крыше, все равно пройдет.

— И тут опять-таки ваша заслуга. Авторитет! — полусерьезно, полушутя сказала Валодзе. — У вас замечательная специальность, — продолжала она немного погодя. — но скажите, почему вы избрали именно эту специальность?

— Это трудно объяснить, — Клав пожал плечами. — Выбор я сделал, кажется, еще лет шесть назад, когда случайно услышал репортаж о выступлении советских баскетболистов по Франции. После матча играли наш гимн. Слышно было, как кое-кто из зрителей пытался свистками осквернить торжественность момента. Но звуки гимна нарастали. становились все мощнее и мощнее. А когда гимн отзвучал, по полю пронеслась буря аплодисментов. В тот момент мне хотелось встать. Казалось, нет ничего прекрасней. чем завоевать победу для своей родины. Вот с этого и началось.

— А теперь? — невольно спросила Бирута Валодзе.

— Теперь? В учителя я. может быть, еще гожусь, а для баскетбола — я инвалид.

— Простите. — она слегка дотронулась до его локтя, — я не хотела вас огорчать.

— Ничего. — сказал Клав и посмотрел на свою соседку. — Лучше расскажите что-нибудь о себе.

— О себе я, пожалуй, ничего особенного рассказать не могу. Когда я была еще совсем маленькой девочкой и только научилась читать, в какой-то книжке я натолкнулась па два непонятных, по удивительно мелодичных слова. По крайней мере, так мне тогда казалось.

— А что это были за слова?

— Stella marls, — сказала она, закрыв глаза.

— Звездное море, — перепел Клав.

— Только потом я узнала, что это маленькое симпатичное создание — морская звезда.

Клав Калнынь прикусил язык. Ясно, что stella marls — морская звезда, и какого черта он ляпнул — звездное море?

Валодзе не заметила или притворилась, что не замечает, как Клав покраснел.

— Тогда меня пленила игра звуков, а потом заинтересовала и сама морская звезда. Вот с тех пор я и начала думать о растениях и животных.

Клав не отвечал.

— Почему вы молчите? — Валодзе коснулась его руки.

— Я думаю о том, что этот чудесный вечер уже кончился, — Клав встал — Вот и директор. Он, наверно, сейчас скажет, что пора по домам.

3

Не у одного Калныня новый год начался с неудачи.

Арвид Топинь долго стоял у дверей школы и кого-то поджидал Ожидание это с каждой минутой становилось все более безнадежным.

«Поди разберись во всем этом! То она подносит тебе цветы и лаже краснеет, то разговаривает, как с другом, а то, когда ты сам начинаешь краснеть, вдруг усмехается и ухолит Да к тому же еще сказала, что старая куртка идет ко мне больше, чем новый костюм и охотничьи рассказы»

Да, чудно все это. Прямо-таки нелепо.

Наконец на лестнице послышались чьи-то шаги. Отступив немного в тень, Топинь увидел Валдиса и Роланда.

— Почему вы так долго? — словно удивившись, спросил он и пошел рядом с друзьями.

— Приводили себя в порядок, — Валдис Абелит взял Топиня под руку: — Ты кого-нибудь ждал?

— Нет. Вообще-то я тоже приводил себя в порядок. А теперь можно идти домой.

— А где же Верка? — сказал Роланд, притворившись удивленным.

— А мне какое дело! — махнул Топинь рукой. — Пускай уходит И вообще, у меня в этом году плохое настроение И костюм этот тоже… Все молчат, а он неудачный. Да разве лидайнский портной умеет шить! Придется везти в Ригу переделывать.

Некоторе время друзья шли молча, только снег тихо поскрипывал под ногами. Вдруг Топинь, освободившись от руки Валдиса, толкнул Роланда:

— Послушай, дай-ка сигарету, что-то мне тошно…

— Я больше не курю, — едва заметно улыбнулся Poланд.

— Ты спятил! — Топинь даже оживился. — Когда же ты бросил?

— Уже довольно давно, — уклончиво ответил Роланд. — Я никогда по-настоящему и не курил, только баловался, когда не получалось с алгеброй.

— Вот оно что! — покачал Топинь головой. — А теперь, когда с алгеброй все в порядке, ты курить бросил, а?

— Не совсем так.

— Ну, ну?… — не успокаивался Топинь. — А как же это было?

— Однажды меня поймал Калнынь, — словно нехотя начал рассказывать Роланд. — Думаю, нагорит мне. Скажет классной руководительнице или директору. Комсомолец, мол, а тайком покуривает. Калнынь никому ничего не сказал, только посоветовал перечитать роман Островского «Как закалялась сталь».

— И ты перечитал?

— Перечитал.

— Разве там есть что-нибудь о курении?

— В одном месте есть.

— Постой, — вмешался в разговор Валдис. — Я что-то не понимаю. Ты, Арвид, считаешься специалистом по литературе, а же знаешь Островского?

— Видишь ли, я занимаюсь поэзией в самом узком смысле этого слова. А роман Островского — это вообще-то проза!

— Да, о курении там есть. — Роланд сделал вид, что не заметил этого маленького отступления. — Когда Корчагин говорят комсомольцам о том, что у них слабая воля, кто-то из товарищей сказал, что и сам Павка такой же — он курит. У Павла в эту минуту в руках была папироса, и он бросил ее со словами: больше не курю».

— Вот молодчина!. — Топинь уже забыл о своих собственных невзгодах. — А ты что? — спросил он чуть погодя.

— Когда прочел, сказал, что я тоже больше не курю.

— То же самое надо бы написать о хвастунах. — заметил Валдис. — Как знать, может, кто-нибудь исправился бы!

— Точно, точно, — кивнул головой Топинь.

4

— Спокойной ночи, — сказала Бирута Валодзе, подавая Клаву свою маленькую теплую руку.

Клав подержал ее одну секунду, не больше, и молча наклонился.

— Почему вы стали таким странным? — мягко спросила Валодзе. — Новый год всегда надо начинать радостно, тогда весь год будет счастливым.

— Я и начал радостно…

— А теперь вы насупились. Должно быть, опять о чем-нибудь задумались?

— Я думаю о звездном морс и морской звезде, — ответил он низким, немного хриплым голосом.

— Вот как? — весело и звонко рассмеялась Валодзе. — Я об этом уже забыла.

— А я нет, — нахмурился Клав.

— Да забудьте же и вы! — Она стала вдруг серьезной… — Латинские окончания и склонения в самом деле ужасная вещь. В школе я часто их путала, и перевод получался до того забавным, что все смеялись.

— А почему вы теперь не смеетесь?

— Не морщите лоб, а то у вас слишком много морщинок. И вы становитесь похожим па старого Суну. Вот-вот влепите двойку!

— По моему предмету двоек обычно не ставят.

— Ну, тогда и нечего лоб морщить. Перестаньте! Понятно?… Вот так. — Она как-то смешно поклонилась и еще раз подала руку. — Теперь Бирута пойдет домой.

Бирута…

Он хотел произнести это имя вслух, по промолчал. Разве делаешь все. что хочется, и говоришь все, что хотелось бы сказать?

Ночь была прохладная и ветреная. Редкие облака мчались по низкому небу, но они не гасили звезд. Там, наверху. было звездное море, а Клав Калнынь думал о морской звезде.

Бирута. Бирута, Бирута…

В ту ночь для него началась весна.