Элли Раскин выскребла со дна кастрюли слипшийся рис, оставшийся после вчерашнего ужина, размешала его с остатками мисо-супа и поставила полученную кашицу на газовую плиту. Будь дома Фергюс, она бы приготовила что-нибудь на завтрак: омлет или жареную рыбу. Но он был в Хиросиме, его интересовали последствия атомной бомбардировки. Элли скучала без него, но и радовалась покою, который наступал, когда дом оказывался в ее полном распоряжении и она могла планировать день по своему усмотрению. Однако сегодня ее ждала нелегкая задача: встреча с мамой.

Стало теплее, и светало теперь совсем рано, но утром Элли лежала в легкой дреме, уютно свернувшись на футоне, позволяя себе передохнуть после нескольких бурных дней. Когда она приготовила завтрак, солнце уже стояло высоко в небе, и прямоугольники туманного света струились сквозь бумажные ширмы. Элли переложила подогретую кашицу в глиняную миску, залила смесь яйцом и осторожно отнесла миску на старый деревянный стол посреди неприбранной гостиной. Потом включила радио, и в утренней тишине загремел джаз-банд, который передавала американская армейская радиостанция.

Последние несколько недель работы у нее было невпроворот. До этого месяца Элли не считала нужным вести дневник или записывать дела на день, но теперь завела ежедневник: просто делала пометки в потрепанном блокноте, который позаимствовала из кабинета Фергюса. Страницы она листала не без гордости: вот чего удалось добиться! В то же время ее приводила в трепет мысль о задачах, которые только предстояло решить.

«15 апреля – 12 дня – Университет Кейо». Это была встреча за обедом с подругой Тэруко, которая изучала право и поделилась тем, что знала о правилах удочерения в Японии. Как выяснилось, не много.

«18 апреля – 15:00 – Фред Куинси, Британская миссия по связям». Фред был единственным британским дипломатом в Токио, которого Элли знала более или менее хорошо: веселый полнотелый холостяк с легким валлийским акцентом, поговаривали, что он неравнодушен к японским красавчикам. Он занимал невысокое положение в дипломатическом корпусе, но Элли надеялась, что он подскажет ей, как получить британское гражданство для приемного ребенка. Увы, он только напустил тумана. Видимо, он слышал о случаях, когда солдаты Британского Содружества хотели усыновить японских детей, но никогда не сталкивался с чем-то подобным лично. Вообще, туманно отвечали все. Прямых инструкций просто не было, как и агентства, где можно было бы проконсультироваться.

«24 апреля – договориться с адвокатом и отправить письмо Огири!» Чтобы составить это письмо на своем лучшем официальном японском, она потратила несколько дней, задавая Огири Дзёдзи непростой вопрос: не согласится ли он стать поручителем их дела о приемном ребенке? Им нужен кто-то влиятельный, способный поручиться за их финансовое положение и нравственность, а просить об этом едва знакомого человека как-то неловко. К ее удивлению, ответ мистера Огири был быстрым и положительным. Бизнесмен заявил, что с удовольствием обсудит с ними планы по удочерению, «окажет любую посильную помощь», и предложил встретиться в холле отеля «Империал» в начале июня, когда Фергюс вернется из давно запланированной поездки на Окинаву.

Элли представляла себе: когда-нибудь, через много лет, она покажет этот ежедневник Майе и расскажет ей историю ее удочерения. При этой мысли у нее от волнения кружилась голова, но и томило беспокойство – в какую авантюру она пустилась! Они с Фергюсом будут любить Майю полностью и безоговорочно. Тут сомнений нет. Она уже ее полюбила. Но ответит ли Майя взаимностью?

«30 апреля – Фергюса не было до половины третьего ночи!» Это она написала в порыве раздражения. Возможно, она это потом вычеркнет, особенно если захочет показать дневник Майе.

«7 мая – 11:30 – Дом Элизабет Сондерс – встреча с матроной на станции Ойсо (северный выход)», ниже приписка: «Снова увидела Майю. Выглядит одинокой». Майя играла с куклой в саду дома, рядом с другими детьми, но все равно совершенно одна. Элли так хотелось пробежать по лужайке и заключить ребенка в объятия, но ей твердо сказали: к девочке не подходить. Мол, слишком рано. Впрочем, после настойчивых просьб Элли матрона с неохотой дала ей на память фотографию. На лужайке расположилась дюжина младенцев – некоторые едва достигли возраста, когда могли сидеть без посторонней помощи, – а Майя стояла в середине заднего ряда, хмуро глядя на фотографа из-под спутанных кудряшек.

Уплетая теплую кашицу, Элли смотрела на фото и представляла: вот Майя просыпается в своей палате, на одной из выстроившихся рядком спартанских белых кроватей, что видны сквозь полуоткрытую дверь. Вот ее лицо, когда ее ведут в ванную, на скорую руку умыться, потом молитва и завтрак в трапезной. Японский персонал дома вроде добрый и преданный делу, но, как ни крути, это учреждение. «А называется домом, – подумала Элли. – Какие разные значения мы вкладываем в это слово».

Выдраенные линолеумные полы и запах антисептика – детский дом совсем не похож на их с Фергюсом хрупкое двухэтажное жилище, с его хаотичным уютом и пронизывающим запахом камфорного дерева и соломы. Еще до свадьбы они решили, что хотят найти старомодный японский дом, а не современный бетонный блок или что-то похожее в одном из унылых и однообразных жилых кварталов, отданных оккупационным силам, где жило так много их друзей-неяпонцев.

Они нашли его почти случайно: дом приютился на нижних склонах Атагоямы, странного вулканического обрыва, возвышающегося над центром города. На его вершине стояли вышки антенн токийской радиостанции, а в их тени – святилище бога огня. Отсюда открывался вид на шумные улицы внизу и игру света на водах Токийского залива. Возможно, благодаря защите бога горстка деревянных домов под святилищем каким-то чудом уцелела в самых страшных бомбардировках военного времени.

В их доме была одна большая передняя комната, где они готовили, ели и, когда Фергюс был дома, сидели вместе по вечерам на удобном старом диване в углу, читали, болтали, слушали радио или ставили пластинки на подержанном заводном граммофоне. В их маленькую спальню, застеленную татами, вела раздвижная дверь, а по крутой деревянной лестнице можно было подняться на верхний этаж – логово Фергюса, где он строчил статьи для газеты. Здесь же находилась их единственная подлинная диковинка: телефон. Фергюс решил его поставить, чтобы избежать утомительных поездок в пресс-клуб для встреч с коллегами-журналистами и представителями оккупационных сил. Позади дома находился миниатюрный садик, обнесенный стеной, и баня с деревянным корытом, воду для которого грели в капризной печи на древесном угле. Теперь всякий раз, выглядывая в сад, Элли представляла себе темноволосую девочку, как та играет в тени постельного белья, развешанного сушиться на солнце.

Отодвинув миску, она убрала фотографию из детского дома в сумочку. Ей было пора уезжать, но хотелось воспользоваться отсутствием Фергюса, чтобы немного прибраться в доме, а уже потом ехать в больницу к матери.

В кабинете Фергюса наверху так и висели старые занавески для светомаскировки времен войны, закрывавшие окна с бумажными ширмами, и комната была наполовину погружена в полумрак. Элли раздвинула занавеси и с отчаянием посмотрела на горы книг, бумаг и прочих предметов, разбросанных по столу, полкам и полу. Трогать стол она не решилась, но подобрала с пола жилетку, пару поношенных брюк, две рубашки и пять непарных носков – отнести в стирку.

Серый пиджак мужа упал со спинки стула и валялся на полу. Элли подняла его, чтобы повесить на крючок, и из кармана выпала книжечка, переплетенная в толстую фиолетовую рисовую бумагу. Она открыла ее и с легким удивлением пролистала страницы. Это была книга китайской поэзии, а Фергюс, хотя и увлекался историей и политикой Китая, к стихам особого интереса никогда не проявлял. От страниц исходил слабый запах лаванды.

В обложку был вложен лист бумаги, видимо, вырванный из блокнота, характерным почерком Фергюса на нем было написано: «Вида. Книжный магазин “Лотос”. 8 часов вечера». Без даты, просто 8 часов вечера. На задней обложке книги была наклеена этикетка, украшенная стилизованной водяной лилией и надписью «Хасу Себо – книжный магазин “Лотос”, старые книги об Азии», и адрес в районе книжных магазинов Канда. На титульной странице плавным почерком было написано посвящение на китайском языке. Прочесть его Элли не могла, но опознала иероглифы «глаз» и «сердце». Вместо подписи внизу страницы стояла большая аккуратно выписанная буква «В».

Элли минуту смотрела на сборник стихов, вспоминая вечер, когда Фергюс вернулся домой далеко за полночь. Накануне он сказал ей, что будет брать очередное интервью у японской поэтессы Виды Виданто, и когда он, спотыкаясь, вошел в их спальню и разбудил Элли, включив свет, его глаза блестели от возбуждения. Он уже опубликовал одну статью, в которой речь шла о Виде, а также о трех других японских писателях, живших в Китае, но почему-то не мог распрощаться с этой темой.

– Похоже, я наткнулся на золотую жилу, – повторял он, лежа рядом с Элли на футоне. От него разило виски, даже когда она отвернулась от него. – Золотая жила, только надо ее разработать.

Он выяснял у Виды все новые подробности о ее жизни в Китае во время войны, но, когда Элли спросила, что же он такого узнал, лишь покачал головой и криво ухмыльнулся.

– Еще рано. Рано. Жилу надо разработать.

Он так и не объяснил, почему пришел домой только в третьем часу ночи, и Элли сознательно решила его об этом не спрашивать. А на следующей неделе он снова вернулся далеко за полночь с тем же возбужденным блеском в глазах и той же полуулыбкой на лице.

Элли закрыла сборник стихов, аккуратно убрала его в карман пиджака, бросила на пол, точно туда, где он лежал, – и пошла к трамвайной остановке, ехать в Цукидзи.

* * *

День выдался теплый, и люди в трамвае, похоже, были в радужном настроении. Женщины в цветистых кимоно, некоторые в летних платьях по последней моде – приталенных, с жесткими нижними юбками, создававшими эффект клеш. Дети сидели на коленях родителей или крепко держались за руки матерей, а трамвай, покачиваясь, громыхал мимо ярких витрин универмага «Мицукоси». Элли смотрела на веселые лица попутчиков, и неясное чувство тревоги в ней только росло.

Против воли она вспоминала хеллоуинскую вечеринку у Теда Корниша, пытаясь восстановить в памяти детали. Тогда у нее не возникло никаких подозрений. Возможно, от выпитого саке ее восприятие было смазано. Но после недавней затянувшейся за полночь встречи Фергюса с Видой Виданто – что за нелепое имя у этой женщины? – в памяти стали всплывать обрывки воспоминаний.

Фергюс и Тед Корниш познакомились еще до войны, они вместе учились в Кембридже: Фергюс изучал политику и экономику, а Тед получил какую-то стипендию для учебы по обмену и посвятил себя своему увлечению – восточным языкам. Теперь он был одним из самых ярких молодых юристов оккупационных войск и жил в районе Токио, который американцы переименовали в «Вашингтонские высоты», в доме, будто прямиком вывезенном из пригорода Канзас-Сити. Тут был выкрашенный в белое внутренний дворик, в доме жили муж с женой, работавшие на него шофером и горничной – об этом факте Тед, как добропорядочный демократ и представитель «Нового курса», старался не распространяться.

На Хеллоуин Теду нравилось принимать случайных гостей: тоскующих по дому американцев и других иностранцев. Выдолбленные тыквы у дверей, на столах пиво, вино и саке, холодная индейка и тыквенный пирог. Некоторые молодые гости, в меру раскрепощенные, появлялись в колпаках ведьм или картонных масках дьявола. Элли всегда считала этого американца закоренелым холостяком и была удивлена, когда на прошлогодней хеллоуинской вечеринке ее познакомили с Видой – та, похоже, распоряжалась не только вечеринкой, но и Тедом. Было в этой паре что-то несовместимое – высокий, с покатыми плечами американец в вельветовых брюках и вязаном кардигане, а рядом японская поэтесса, блиставшая в шали и серьгах. Перебивая друг друга, они оживленно болтали на японском о статье в новой конституции Японии, посвященной миру. Элли наблюдала за ними, время от времени неопределенно кивала, пытаясь понять характер их отношений.

Потом Вида отлучилась, оказать внимание другим гостям, к разговору присоединился пожилой американец, и они перешли на английский. Элли помнила, как мужчина пренебрежительно сказал: «Вот вам мое мнение: вся эта модная риторика об отказе от войны – чепуха и в нынешней обстановке просто опасна». Тед вынул трубку изо рта, ткнул черенком в воздух и, краснея, начал страстно отстаивать японскую «Конституцию мира».

Постепенно наступил вечер, стемнело, Элли решила, что пора уходить, и пошла искать Фергюса. Забрела в столовую, где группа гостей сидела за краем стола и играла в маджонг, потом на кухню, где миниатюрная горничная мыла посуду. Глянула в кухонное окно – и во внутреннем дворике увидела огоньки двух сигарет. В углу, склонившись друг к другу, стояли Фергюс и Вида. Она и сейчас прекрасно видит эту сцену – на фоне белой стены дворика две фигуры, в свете фонаря на мощеном настиле – их длинные тени.

Тогда Элли слегка удивилась, не более. Помнится, она воскликнула: «Господи! Что вы там делаете? Наверняка замерзли!»

Но сейчас она спрашивала себя: долго ли они были там вместе? Может быть, она чего-то не заметила, хотя должна была заметить?

* * *

Элли так погрузилась в эти мысли, что едва не проехала свою остановку. Пришлось поработать локтями, и она выпрыгнула в ту секунду, когда трамвай уже начал трогаться. Это была окраина рынка Цукидзи, кругом ларьки, рестораны, толпы людей. На Элли обрушились запахи рассола и рыбы, гниющих овощей и фруктов, грохот тележек и бочек, шум и гам голосов. В этом нестройном хоре каждый торговец пытался перекричать конкурентов, восхваляя вкусные гребешки, лимоны высшего качества, сочные креветки. Поддавшись внезапному порыву, Элли пробилась сквозь толпу и купила небольшой букет розовых гвоздик – отнести матери.

Большую белую больницу на берегу реки за рынком заняли американские военные. Торопливо проходя через больничный двор, Элли заметила одноногого солдата на костылях, которому помогали сесть в джип: острое напоминание о невидимой войне, набиравшей силу за морем, в Корее. Мать поместили в деревянную пристройку, похожую на барак, где-то на задворках – туда вытеснили всех гражданских пациентов-японцев. В коридорах толпились люди, ждавшие лечения либо прихода родственников. Элли и раньше замечала, что они как-то странно сдержанны, подавлены. На лицах покорность, если они и говорили друг с другом, то полушепотом.

Направляясь к палате матери, Элли глубоко вздохнула. Она боялась этой встречи и стыдилась своей трусости. Мать медленно слабела, и видеть это было выше ее сил, тем более что она ничего не могла с этим сделать. У нее даже не находилось нужных слов. Господи, ведь матери всего пятьдесят три, но ее почки быстро сдавали, и средства помочь не было. Говорили, что, скорее всего, это результат тропической лихорадки, которую она подхватила еще на корабле, перевозившем их из Голландской Ост-Индии в Австралию. Элли спросила: есть ли какое-то подходящее лечение? Доктор лишь издал шипящий вздох, ничего хорошего не означавший, и туманно упомянул какой-то новый американский препарат – возможно, он появится на рынке лет через пять или около того. Понятно, что мать столько не протянет.

Палата матери находилась в дальнем конце коридора, в ней стояли четыре кровати, так близко друг к другу, что между ними помещалась лишь металлическая тумбочка. На кровати рядом с матерью лежала слабоумная старуха, которая все время стонала, иногда бормоча бессвязные фразы: «хватит!» или «хочу домой».

Мать сидела в постели, в новой ночной рубашке в горошек, которую Элли привезла в прошлый приезд. Кажется, с прошлого раза ее лицо стало еще более унылым и одутловатым, она безучастно глянула на букет гвоздик и пробормотала:

– Спасибо, Эри-чан. Очень красивые.

Вода с цветочных стебельков капала на постельное белье, и Элли поняла: надо было купить вазу и поставить цветы в нее. Она осторожно вынула гвоздики из вялых рук матери и положила на прикроватную тумбочку в надежде, что медсестры что-нибудь придумают.

Мать никогда не жаловалась. Это больше всего и беспокоило. В детские годы Элли, даже в лагере для интернированных в Австралии, мать всегда была сильной, с такой шутки плохи. Сердясь, она переходила на голландский, потому что, как однажды объяснила Элли, его гортанные звуки куда лучше английского или японского позволяют выразить сильные чувства. Godverdomme – черт возьми! – таков был ее любимый боевой клич, и Элли с братом Кеном тихонько подражали коротким вспышкам материнского гнева у нее за спиной – копировать мать в ее присутствии они никогда бы не осмелились.

В раннем детстве Элли маму и обожала, и боялась. Она до сих пор помнила, как крепко сжимали ее руку сильные пальцы матери, как жалили удары трости по ногам в наказание за плохое поведение. Но помнила и гордость от похвалы матери, потому что эти слова были искренними и шли от сердца.

Теперь мама говорила только по-японски. На вопрос Элли о самочувствии она лишь неопределенно улыбнулась.

– Обо мне не беспокойся. Медсестры очень хорошо ко мне относятся.

– Доктор сказал что-нибудь новое о лечении? – спросила Элли.

– Сказал, что у меня все хорошо. Наверное, скоро отпустят домой.

Она правда в это верит? Элли не хотела разрушать надежды матери, но и обман был ей не по нраву.

Дальше шел вопрос, который мать задавала всегда, терпеливо и без тени недовольства:

– Как там Кен-кун? Ты давно его видела? Надеюсь, он скоро приедет меня навестить.

От этого вопроса Элли всякий раз вздрагивала. Она не видела брата уже несколько месяцев и понятия не имела, чем тот занимается, хотя почти наверняка это были игры в карты, долгие попойки в барах с американскими солдатами и завиральные идеи о том, как сколотить состояние, торгуя на черном рынке. Весь в папочку.

Элли решила сменить тему и сказала:

– Мама. Хочу сказать тебе что-то важное. Мы с Фергюсом решили взять приемного ребенка.

Слова прозвучали торопливо, она сама не знала, какой реакции ждала от матери. Удивление? Восторг? Неодобрение? Но наступило долгое молчание, такое долгое, что Элли даже засомневалась: слышала ли мама ее слова.

Женщина на соседней кровати перестала стонать и теперь бурчала себе под нос:

– Бомбоубежище. Где бомбоубежище?

Элли достала из сумочки фотографию и положила ее на покрывало.

– Ее зовут Майя. Она в середине, во втором ряду. С волнистыми волосами. Видишь? Ей пять лет. Фото не очень хорошее, но мне хотелось, чтобы ты на нее посмотрела. Сейчас она в детском доме, но ей нужна настоящая семья, мать и отец, которые будут о ней заботиться.

Она не стала говорить, что отец Майи был солдатом-индусом. Не все сразу.

Мать подняла фотографию и поднесла ее к лицу, совсем близко. Неужели теряет зрение, подумала Элли?

Наконец мать вздохнула, долго, медленно.

– Так хотелось бы иметь своих внуков, – прошептала она. Потом подняла глаза на Элли и чуть улыбнулась. – Очень милая, – добавила она.

Милая, подумала Элли. Не самое подходящее для Майи слово. Но она протянула руку и осторожно поправила седеющие волосы матери.

– Наверное, это займет какое-то время. Мы только подали документы. Но надеюсь, что скоро привезу Майю к тебе в гости. Ты бы этого хотела?

Мать еще раз слабо улыбнулась и кивнула.

– Очень хотела бы, – эхом отозвалась она, словно послушный ребенок.