Первое, что потребовали от Дзюна: как следует узнать город. Каждое утро, быстро позавтракав супом-лапшой в клубе «Зеро», где он теперь жил, Дзюн получал инструкции на день от Гото или кого-то из других американцев японского происхождения:

– Сядь на поезд до токийского вокзала и запомни названия всех остановок по пути. Сосчитай, сколько с вокзала выходов, узнай, где они находятся. Пройди от полицейской будки перед Императорским дворцом до универмага «Сирокия», а потом до театра кабуки – и скажешь нам, сколько у тебя ушло на это времени. Сколько трамваев и полицейских встретил по пути? Какие товары продают на четвертом этаже универмага?

Это было похоже на игру, и Дзюн поначалу удивился, что ему разрешили играть в нее самостоятельно. Но погода становилась все теплее, у него появилась крыша над головой, куда можно было вернуться на ночлег, он получил карманные деньги в потрепанном бумажнике и наручные часы на широком кожаном ремешке. Можно попробовать сбежать, но зачем? К тому же он был почти уверен, что никогда не оставался один – наверняка за ним постоянно следили.

Что, если все городские витрины – это блестящие глаза, как у паука-ткача, которого он поймал на Карафуто? Дядя Зима тогда одолжил ему старую надтреснутую лупу, и он разглядел ряд черных глаз-бусинок паука, смотревших во все стороны сразу. Липкая паутина американского полковника опутывала весь город, и, куда бы Дзюн ни пошел, он всегда был в поле зрения невидимых глаз. Но потом ему пришло в голову, что и сам он – часть этой паутины. Он теперь такой же блестящий глаз.

Тем временем он по максимуму наслаждался экзотическим изобилием центрального Токио: какие жемчужные ожерелья, какие флаконы духов из граненого хрусталя на первом этаже универмага! Видела бы это сестренка Киё, у нее глаза бы вылезли на лоб! В подвальном этаже пахло жареным кофе и острой маринованной редькой, в продуктовых киосках можно было бесплатно попробовать кусочки жареного угря или желе из красных бобов на зубочистках. В поезде по пути в город и обратно он разглядывал приятные ямочки на руках и ногах молодых женщин в легких кофточках и шелковых чулках, читал заголовки в газетах других пассажиров. «Вдову управляющего убили грабители». «Красные атакуют вдоль реки Имджин».

Может, люди полковника и следили за каждым его шагом, но для остального населения Токио он оставался невидимкой – еще один недокормленный парень в подержанной студенческой форме. Было в этом что-то потустороннее: словно он плывет по миру грез, а его самого, по сути, нет. Он словно двигался в густом тумане, среди пустоты. Мозг сухой губкой впитывал все, что его окружало, и в конце каждого дня даже Гото удивлялся, сколько всего он запомнил.

Отряд «Зет». Так называлась организация, куда теперь входил Дзюн. Он и некоторые другие члены отряда жили в небольших, просто обставленных спаленках в крыле клуба «Зеро» – приземистого бетонного здания в углу заросшего сорняками комплекса на окраине города, за которым тянулись только рисовые плантации и луковые поля. Рядом жили еще четверо: Гото, Мисима, Накано и японоязычный немец по имени Каспар. Судя по всему, когда-то здесь был центр отдыха для служащих какого-то крупного банка. Теперь же на раздвижных воротах, обнесенных колючей проволокой, висела табличка, предупреждавшая на английском и японском: «Собственность оккупационных сил. Посторонним вход строго запрещен».

Гото оставался холодным и недружелюбным, но другие агенты в клубе «Зеро» относились к Дзюну терпимо и нейтрально, без особого удивления или интереса – появился новобранец, и ладно. Мисима и Накано приходили и уходили в неурочное время, доставляли грузы с лодок отряда. Из обрывков подслушанных разговоров Дзюн представлял их себе как «Цусиму-Мару» – бесшумно заходят в укромные бухты вдоль берегов Японии, Корейского полуострова, Китая и России, а потом так же незаметно уходят.

Кроме них, клуб навещали гости. Их комнаты располагались в другом крыле здания, на металлических дверях висели замки. Никого из этих гостей Дзюн пока не видел, но иногда слышал стук дверей и эхо голосов – они приезжали и уезжали поздно вечером. Он понял без объяснений – обсуждать их не следует.

Возглавлял отряд «Зет» американский полковник из Техаса Джек Кэнон. Он не жил в клубе «Зеро» вместе с подчиненными. По словам Гото, у полковника Кэнона был шикарный дом неподалеку от Йокогамы, а работал он в «западном» особняке, куда Дзюна доставили по прибытии в Токио.

Остальные шептались о своем командире с нездоровым смехом и нервным восхищением, склоняя его неординарные методы и экстравагантные поступки. Постепенно Дзюн понял, что роль полковника Кэнона в Японии похожа на роль полковника Бродского на Карафуто: важная, но незаметная. Отряд «Зет» не упоминался в официальных отчетах или организационных схемах. Однажды Дзюн попробовал выспросить у Гото, кого представляет полковник: армию или разведку, работает в штабе или получает приказы прямо из Америки? Но сержант только рассмеялся.

– Скоро поймешь, что полковник Кэнон – сам себе командир, – сказал он.

Даже если полковника не было физически, его присутствие Дзюн чувствовал всегда. И по ночам особняк возле станции Уэно снова стал появляться в его снах. Он в подвале, темнота хоть глаз коли, тянет руки, пытаясь нащупать стены. Но стен нет, только бесконечная удушающая темнота, и черная вода, с каждым его шагом она все глубже и глубже, и вот уже доходит ему до рта, носа… Он просыпался в холодном поту, судорожно глотая воздух.

* * *

Вскоре Дзюн освоил центр Токио, и они с Гото занялись другой игрой. Гото, в брюках и рубашке для гольфа, довозил его до центра, и они выбирали человека, за которым Дзюн будет следить. Однажды пришлось идти за горбатой старухой через весь парк Хибия, и Дзюн был вынужден то и дело нагибаться и завязывать шнурки, чтобы замедлить ход и двигаться в ногу с мучимым артритом и одряхлевшим объектом наблюдения.

Он научился держать дистанцию – по возможности, пятнадцать-двадцать ярдов, на людных улицах меньше, иначе ведомого легко потерять, а на открытых пространствах, где тебя могут заметить, надо держаться подальше. Если объект входил в здание, надо выяснить, где входы и выходы из него. Если вход один, иногда лучше дождаться, когда объект выйдет на улицу, а если входов и выходов несколько, надо держаться поблизости и внимательно следить за каждым движением. Гото велел Дзюну научиться курить: если надо резко остановиться или повернуться в другую сторону, поиск пачки сигарет или коробка спичек выглядит естественно. Через пару недель Дзюн уже выкуривал пачку «Лаки страйк» в день.

Учеба проходила под издевки и насмешки.

– Придурок! Баран безмозглый! – с кислой миной ругал его Гото. – Неужели твои коммуняки-кукловоды ничему тебя на Карафуто не научили?

Тогда Дзюн потерял бизнесмена в темном костюме – тот вскочил в переполненный лифт и исчез на верхних этажах здания большой страховой компании.

Вечерами они стояли вместе в поезде, идущем из города, смотрели на густые сумерки над серыми крышами пригородов, и Дзюн видел, как его спутник раздраженно ковыряет кожу вокруг ногтей больших пальцев. Рядом с ними родители держали на коленях младенцев, старшеклассницы хихикали над картинками в журналах, а Дзюн и Гото, хоть и стояли вместе, были разделены стеной молчания. Иногда Дзюн спрашивал себя: что происходит в круглой стриженой голове сержанта?

На учебу ушло чуть больше месяца, и тогда его снова доставили к полковнику Кэнону. На встречу его отвез Гото в одном из джипов их отряда. Поначалу, когда они выехали из клуба «Зеро», Дзюн не думал, что испугается. Но едва они миновали вокзал Уэно и подъехали к узкой дороге, что вела к воротам особняка, сердце заколотилось так, что его даже затошнило.

При свете дня Дзюн был здесь впервые – он смотрел на ворота, на темные вечнозеленые деревья по обе стороны и, чтобы подавить панику, впитывал каждую деталь. Вывеска на воротах гласила «Токийский англиканский богословский колледж», и в голове у него мелькнуло: может, это какая-то невнятная шутка? Но через секунду джипу пришлось резко свернуть, чтобы объехать на дороге двух пожилых мужчин в одежде священников: один из них шел, сцепив руки за спиной; казалось, мужчины глубоко задумались либо молятся.

Днем это здание в западном стиле уже не выглядело таким грандиозным, как в темное время суток, – оказалось, что ставни кое-где сломаны, краска на оконных карнизах облупилась и потрескалась. Каменный фонарь под кедром чуть покосился, поверхность испещрена пятнами зеленого мха.

День был теплым и солнечным, и на лужайке за главным зданием стояли два полосатых шезлонга. В одном из них, положив ноги на парусиновую табуретку, расположился полковник, рядом сидела блондинка средних лет и курила сигарету в серебряном мундштуке. Когда Дзюн и Гото подошли, полковник приветствовал Гото по-английски, а потом, не вставая, протянул Дзюну мясистую руку. На полковнике была рубашка цвета хаки, расстегнутая у шеи. Дзюн видел на груди полковника волоски и бисеринки пота, перстень на левой руке, а на коленях – длинноствольный черный револьвер.

– Привет, Камия-кун. Гэнки? У тебя все хорошо? – спросил полковник своим прокуренным голосом, будто встретил старого приятеля. Он снял ноги с табурета и жестом пригласил Дзюна сесть.

Едва Дзюн уселся, полковник взял с колен пистолет и, не меняя позы, поднял его на уровень глаз. Пистолет он направил не на Дзюна, а на ряд из трех бутылок из-под виски, выстроившихся на поваленном бревне у дальнего края лужайки. Раздался оглушительный выстрел, и Дзюн увидел вспышку солнечного света – одна из бутылок разлетелась вдребезги.

– Ничего выстрел, а? Точно в яблочко. Сугои дэсё? – рассмеялся полковник. – Хочешь попробовать? Давай. Попробуй.

Он сунул пистолет Дзюну в руки.

Пистолет оказался на удивление тяжелым, а металл – теплым. Дзюну приходилось стрелять из старой винтовки на охоте в лесу Карафуто, но такого оружия он раньше не держал.

– Эй, только в меня не стреляй! – сказал полковник и поднял руки, изображая ужас. – Туда целься. Правее.

Дзюн выстрелил, и отдача, кажется, ударила по костям обеих рук. Пистолет резко отклонился вправо, и пуля вонзилась в верхнюю ветку дерева.

– Молодец, приятель!

Полковник наклонился в своем шезлонге и похлопал Дзюна по руке, а женщина разразилась хохотом. Дзюн отдал пистолет полковнику – только бы они не заметили, как у него трясутся руки.

Потом он, не двигаясь, сидел на табурете, а полковник и Гото беседовали на английском. Дзюн понял, что речь идет о нем – они то и дело поглядывали на него, иногда кивали или посмеивались. В какой-то миг Гото сказал что-то настолько смешное, что полковник от удовольствия хлопнул себя по коленям, а блондинка вытерла глаза белым хлопчатобумажным платком.

Наконец полковник протянул руку под шезлонг и вытащил изрядно потрепанную коричневую папку.

– Держи, малыш, – сказал он. – Сюкудаи. Твое домашнее задание.

Он открыл папку и показал Дзюну вклеенную в нее фотографию. Женщина в профиль, под сорок, но еще гладкокожая и ясноглазая, лицо чуть вытянуто, волосы завязаны пучком.

– Красавица, верно? – Полковник ткнул Дзюна в колено. – Подозревается в шпионаже на коммунистов. Тебе чертовски повезло. Твоя задача – все о ней выяснить.

– Все, – подчеркнул Гото, переведя слова полковника. – Когда встает по утрам, что ест, куда ходит за покупками, что покупает, сколько у нее денег, каким банком пользуется, что читает, с кем проводит время. В частности, с ее американским любовником. Мы хотим знать об этой парочке все. Что делают вместе? О чем говорят? Передает ли он ей что-нибудь – какие-то документы?

Полковник еще что-то добавил с усмешкой, Дзюн вопросительно посмотрел на Гото, и тот, раздраженно нахмурившись, сказал:

– Полковник говорит, что тебе надо выяснить, на какой стороне кровати она любит спать, но не воспринимай эти слова буквально. Разговаривать с ней ты не должен, ни в коем случае, ясно? Просто наблюдай и слушай. Ее настоящее имя – Токо Касуми, но у нее есть псевдоним. Все подробности найдешь в папке. Ссылаться на нее будешь только под кодовым именем: Лиса.

Гото достал из кармана блокнот с карандашом и нацарапал это слово большими буквами на чистом листе: ЛИСА.

– Пора тебе как следует выучить английский, – заметил Гото. – Лиса по-японски кицунэ.

Дзюн повторил слово, и женщина в шезлонге, спародировав его произношение, снова хихикнула.

* * *

Обратно они, как обычно, ехали молча, но у Дзюна отлегло от сердца. Он жив. Его приняли. Теперь он в отряде свой. Он дрожал от возбуждения – ему дали настоящее задание!

Начинало темнеть, и в окнах пригородных домов вдоль узкой дороги, что вела к клубу «Зеро», засверкали огоньки. Они остановились на перекрестке, пропустить пару грузовиков с гравием, и Дзюн понял, что смотрит в окно залитой теплым светом гостиной, где на подушках вокруг низкого обеденного стола сидит семья. Два маленьких мальчика лет десяти или около того, возможно близнецы, перекидывались шутками, а мать наливала им в миски суп. Один парнишка нежно обнимал другого за плечи. У матери были прямые волосы до плеч, они падали ей на глаза, когда она наклонялась над столом.

Чужие жизни, подумал Дзюн. Выглядят так соблазнительно. Он представил, как наблюдает через окно за женщиной на фотографии – которую они называли Лисой, – она распускает волосы, и они падают ей на плечи.

Как только они вышли из джипа у клуба «Зеро», Гото повернулся к Дзюну.

– Сейчас же сотри с лица эту дурацкую улыбку, – злобно заявил он. – Не знаю, какого черта полковник поручил тебе эту работу, наверное, чтобы выяснить, как быстро ты ее запорешь. Я рассказал ему про случай в страховой конторе. Но он только посмеялся. А по мне, это печально. Откуда я знаю, может, ты и правда агент коммуняк и вредишь нам нарочно, чтобы сорвать нашу работу. Надо было разобраться с тобой сразу, когда тебя привезли в Токио.

«Разобраться». В отряде это выражение было в моде: «С этим парнем надо будет разобраться…»

Возможно, бурную реакцию Дзюна вызвали калейдоскоп чувств и предельно натянутые нервы. Но ядовитая враждебность сержанта вдруг заставила его психануть. Трясясь всем телом, он подступил к Гото, и слова вырвались изо рта прежде, чем он успел их обдумать.

– Думаешь, Гото, ты самый умный? Ты просто ублюдок, наглая сволочь. Я, значит, бесполезный? Предатель? Красный? С меня хватит. Я сыт по горло твоими оскорблениями. Я просто пытаюсь выжить. А ты? Продал душу американцам. Разве не они были врагами Японии всего несколько лет назад? Ты же японец, а работаешь на них! Даже говоришь по-японски как американец. Да ты больший предатель, чем я.

Гото схватил Дзюна за воротник куртки, сильно толкнул к ограде и прижал предплечьем горло. Притиснутый к острым прутьям, Дзюн безуспешно пытался высвободиться – откуда у Гото столько силы? Какое-то бесконечно долгое время сержант, чье лицо исказила ярость, молча смотрел ему в глаза. Он словно застыл, и это было опаснее любых слов.

И вдруг слова полились потоком.

– Думаешь, я люблю Америку? – зарычал Гото. – Люблю полковника? Так думаешь? Ты ни черта не понимаешь. Сказать, что Америка сделала с моей семьей? Америка забрала нашу ферму. Наш дом. Засунула нас в крысиную нору посреди пустыни. Мой отец там умер.

– Прости, – прошептал Дзюн, но Гото его не слушал.

– Отец родился в Калифорнии, как и все его дети, включая меня. Он любил Америку, гордился тем, что американец, а потом началась война, и вдруг нас окрестили подлыми япошками и заперли в клетке, как опасных животных. Папа не смог этого вынести. Даже не хочу говорить о том, как он умер. Я пошел в армию не потому, что люблю Америку. Я пошел в армию, чтобы выжить, и Советы я ненавижу еще больше. Американцы просто забирают твою землю и имущество. А красные, если тебя ненавидят, просто тебя убивают, и твою семью тоже. И не смей больше говорить, что я предатель, еще раз скажешь – задушу тебя голыми руками. Понял?

В тусклом вечернем свете Дзюн увидел, как в глазах Гото что-то блеснуло – неужели слезы?

– А если повторишь то, что я тебе только что сказал, – тоже задушу, – добавил сержант, уже мягче.

Гото резко отпустил куртку Дзюна, повернулся и пошел ко входу в клуб «Зеро». Но через несколько метров оглянулся. Дзюн вздрогнул, ожидая новой вспышки гнева, но сержант опять застал его врасплох.

– Эй, Камия, – сказал он совершенно спокойно, – в покер играть умеешь?

– Нет, – ответил Дзюн.

– Идем. Научу, – сказал Гото.

И они вместе пошли через пустырь к входу в клуб «Зеро», освещенному огненной дугой.

* * *

Дзюну потребовалось лишь несколько дней, чтобы запомнить содержимое коричневой папки. Он узнал место и дату рождения Лисы, выяснил, в каких школах она училась, как назывался поэтический кружок в Каруидзаве, который она посещала до переезда в Маньчжурию, еще до войны. Он прочел полицейские отчеты о ее жизни в Харбине, где она состояла в левом литературном кружке; судя по именам, это была космополитичная группа – китайцы, русские и евреи. Имена ему ни о чем не говорили, но он подумал: возможно, это какие-то знаменитости, о которых он мог бы и слышать.

В папке имелся документ, составленный японской военной полицией в Харбине: оказывается, Лиса попала в их список на арест, но унесла ноги и сбежала на юг, в Кантон. Там, согласно отчету, она стала любовницей какого-то китайского коммуниста, который вел подпольную работу в горах острова Хайнань. Дзюн понятия не имел, где это, пока не обнаружил остров на декоративной карте Азии на стене книжного отдела универмага «Сирокия». Это был самый юг Китая, и его удивило, что на карте остров был отмечен изображением пальмы. Он всегда считал, что в Китае холодно. Лиса присоединилась к своему китайскому любовнику на Хайнане и, похоже, оставалась там до конца войны, а потом вернулась в Японию. В отчете не говорилось, что сталось с ее любовником, и Дзюн решил, что тот погиб.

Был отчет и о нынешнем ее любовнике, американце под кодовым именем «Барсук». Похоже, он был связан с известными коммунистами, когда перед войной год учился в Кембридже.

Наконец, Дзюн отправился на поиски своей цели, такой же возбужденный, как в детстве, когда на Карафуто выслеживал зайцев-беляков по их едва заметным следам на снегу. Лиса. От этого имени он был в восторге. Оно напоминало ему о легендах, которые рассказывала мать, когда они темными вечерами сидели перед печкой, – о красивых женщинах, одержимых лисами: лисьи духи проникали им под ногти, попадали в тело и наделяли их сверхъестественной силой. Об этом превращении говорил длинный пушистый хвост – других признаков не было, – видимый, лишь когда женщина-лиса распахивала кимоно. Женщины-лисы заманивали глупцов в брак, что всегда заканчивалось печально, но Дзюн и Киё от этого были еще больше очарованы этими рассказами, слушая их в мерцающем пламени печи.

Найдя ее, Дзюн тут же подумал: она точно соответствует образу, какой сложился у него о женщинах-лисицах из рассказов матери. Как он и ожидал, ее волосы не были собраны в пучок, а струились по спине, подвязанные черной бархатной лентой. Лиса носила свободные платья, почти до щиколоток, которые словно плыли вокруг нее, когда она шла, расслабленно и беззаботно, шагая шире большинства японок, явно довольная своим телом и окружающим миром.

Правда, место, где жила Лиса, немного разочаровало: квартира на третьем этаже в выкрашенном коричневой краской бетонном доме на унылой улице недалеко от Токийского университета, напротив небольшой местной почты – дом выглядел так, будто его построили еще в эпоху Мэйдзи. Но Дзюн вскоре понял, что с почтой ему неожиданно повезло. На внешней стене висела деревянная доска со множеством объявлений и записок – тут и просьбы вернуть потерявшихся кошек, и предложения неопределенных «личных услуг» от молодых женщин, и предупреждения о конце света в соответствии с новой религией. Дзюн изучал эту доску, дожидаясь, когда Лиса выйдет из дома. Рядом с почтой ютилось мрачное кафе, где он мог сидеть на высоком деревянном табурете у окна и наблюдать за жизнью улицы через потемневшие от дыма окна. Почти все вечера он просиживал в этом кафе, поедая обильные порции риса карри, наблюдал за освещенным квадратом окна в квартире напротив и иногда видел: около восьми или девяти часов во входную дверь этого многоквартирного дома входит западного вида мужчина.

Барсук был долговязый американец с бесцветными, спадавшими на лоб волосами, курящий трубку, и вскоре Дзюн уже распознавал его заметную фигуру в длинном бежевом макинтоше, когда с наступлением темноты он подходил к дверям дома. Барсук нажимал на звонок, Лиса быстро открывала ему дверь, и он исчезал внутри. Он был самым частым посетителем, хотя Дзюн подозревал, что у Лисы есть и другие любовники-иностранцы – однажды вечером к ней пришел мужчина, чуть ниже Барсука и более коренастый, с ярко-рыжими волосами, и пробыл в доме несколько часов. Какая у этой Лисы насыщенная жизнь, думал заинтригованный Дзюн.

Иногда, наблюдая за происходящим через окно кафе, Дзюн видел тени в комнате по ту сторону улицы – поднятая рука, лицо в профиль. Окна были затянуты бумажными ширмами, но увеличенные тени, которые отбрасывал на них свет ламп, позволяли видеть обрывки жизни обитателей квартиры с удивительной четкостью. Временами казалось, что фигуры сливаются воедино, переплетаются друг с другом. Но тени всегда исчезали, потому что люди двигались по комнате, и Дзюн не мог видеть, чем именно они занимаются. А хозяин кафе всегда выгонял его в половине десятого.

В другие дни Дзюн ходил за Лисой в ресторан на верхнем этаже универмага «Сирокия», где она часто встречалась с Барсуком за обедом. Пока он ни разу не видел, чтобы она навещала американца у него дома. В ресторане Дзюну было удобно: просторный, народу всегда много, еда в меру дешевая. Он сидел за столиком, потягивал западный чай и наблюдал за парой издалека, не привлекая к себе внимания. Они смеялись над шутками, не доходившими до его ушей, иногда наклонялись через стол и касались друг друга руками. Временами он улавливал обрывки разговора – они всегда говорили по-японски, – но смысл от него ускользал. Он слышал, как они упоминали Джо Маккарти и Эзру Паунда, но, когда Дзюн сообщил об этом Гото, сержант лишь пожал плечами, мол, эти люди им не важны. По мнению Дзюна, Лиса и ее американский любовник вели себя именно так, как себя ведут в иностранных фильмах якобы влюбленные. Но он ни разу не видел, чтобы американец передавал ей какие-то документы, разве что на одну из встреч пришел с красной розой на длинном стебле.

Вести наблюдение казалось делом увлекательным, но, как выяснилось, почти все время Дзюн сидел и ждал, когда что-то произойдет – так на Карафуто в центре своей паутины сидели золотистые пауки и часами ждали, когда шевельнется их шелковистая пряжа. Да и тогда частенько оказывалось, что это ветер или опавшие листья.

Гото снабдил Дзюна зелеными блокнотами, чтобы он записывал свои наблюдения, и он честно записывал: в лавке Лиса купила соевый соус, спички и молодой лук, навестила гадалку, у которой неподалеку от синтоистского храма был свой киоск. Подойти поближе и услышать, что говорит гадалка, Дзюн не мог, но заметил – выйдя из храма, Лиса едва заметно улыбалась.

Иногда он приходил к дому Лисы рано утром и видел, как почтальон сует письма в прорезь в двери, а по улице бегают с сумками через плечо мальчишки – разносчики газет. Насколько Дзюн мог судить, Лиса была, по сути, единственной жительницей этого мрачного бурого здания. Этажом ниже располагалась некая фирма «Номура», первый этаж был вообще свободен, значит, газеты, которые приносили сюда каждый день, предназначались для Лисы. По названиям на сумках разносчиков Дзюн заключил, что она читает «Асахи» и «Майнити», но не коммунистическую ежедневную газету «Акахата». Он также аккуратно записал, что в последний раз, когда пара встречалась за завтраком, Барсук притащил журнал «Лайф» полуторамесячной давности. Хотя едва ли эта информация представляла интерес для полковника Кэнона.

И только на четвертую неделю его задание стало по-настоящему интересным: в день, когда он впервые увидел «Крольчиху». В тот самый день, когда он впервые столкнулся с невидимыми гостями клуба «Зеро».