Им выделили небольшое купе в самом начале поезда, сразу за локомотивом. Там было всего четыре места. Билл и Юджин Гото изредка перебрасывались фразами на английском, но больше молчали. Они сидели спиной к паровозу, лицом к Дзюну. Когда появился контролер, Гото коротко заговорил с ним на беглом японском с немного странным акцентом, похожим на акцент Майка. Дзюн хотел было спросить у Гото, где именно они остановятся в Токио, но угрюмое лицо сержанта не располагало к вопросам. Глаза опухшие, будто плохо спал, а уголки широкого рта все время смотрели вниз. Наверное, решил Дзюн, Гото – сын японских переселенцев в Америку. Интересно, если с детства говоришь по-английски, может, уголки рта так и тянутся вниз?

Постепенно ночную мглу сменил тусклый свет пасмурного дня. Вагон отапливался, и окна запотели. Дзюн протер стекло рукавом, и по окну побежали струйки воды. Чем дальше они ехали на юг, тем меньше становилось снега, и взору открывались бескрайние рисовые поля, все еще коричневые и сухие, между ними мелькали участки густого зеленого леса. Поезд то и дело нырял в туннели. Дзюн мельком видел фигурки на полях, кто-то вспахивал землю плугами, в которые были запряжены волы. Там и сям виднелись домики, то с соломенной крышей, то с черепичной, иногда попадались окруженные рощицами святилища и храмы.

Во время одной более или менее долгой остановки сержант Гото ненадолго исчез и вернулся с тремя деревянными коробочками с едой, завернутыми в бамбуковые листья. Внутри были рис, кусок жареной рыбы, ломтики корня лотоса и маринованная слива. Кажется, Дзюн ничего вкуснее в жизни не ел. Гото достал из ранца флягу, три оловянные кружки и налил каждому по чашке остывшего чая. Дзюн поблагодарил его, но Гото не ответил. Однако чуть позже стал расспрашивать Дзюна, где тот родился, как звали отца и мать, в какой школе учился. Вопросы Гото задавал бесстрастно, будто ответы лично его не интересовали, но что-то помечал в зеленом блокнотике.

Казалось, поездке не будет конца. Едва Гото перестал задавать вопросы, Дзюн задремал, а когда открывал глаза, увидел за окном все тот же пейзаж, что разворачивался бесконечным свитком. Ближе к вечеру промежутки между городами уменьшились, и поезд стал останавливаться чаще. Кроваво-красное солнце опускалось за дымящимися трубами чего-то, похожего на сталелитейный завод. Когда они добрались до окраин Токио, было уже темно. Дзюн снова заснул и проснулся оттого, что его грубо трясли за плечо.

– Вставай, – распорядился Гото. – Приехали.

Вокзал Уэно поражал размерами, да и людей было столько, сколько Дзюн в своей жизни не видел. Ему хотелось остановиться и поглазеть на огромный вокзал, на толпы людей, снующих, подобно муравьям, во все стороны, но Билл и Юджин Гото быстро пробились сквозь толпу и выбрались на привокзальную площадь, где их ждал другой джип. Дзюн думал, что Билл поедет с ними до следующего пункта назначения, но этот американец средних лет лишь перебросился с Гото парой фраз и вернулся на вокзал, даже не попрощавшись. Дзюн забрался в джип и сел рядом с немногословным Гото. Водитель, тоже в форме американской армии, на Дзюна вообще не обратил внимания.

– Куда мы едем? – спросил Дзюн, но ответом его не удостоили.

Привокзальные улицы Токио поражали воображение. День близился к ночи, но город сиял и бурлил. Джип, гудя клаксоном, полз по узкой дороге, запруженной людьми, вдоль которой тянулись ярко освещенные киоски, торговавшие всякой всячиной: одежда и обувь, кастрюли и сковородки, поношенная армейская форма и аляповатые детские игрушки. Подсвеченная реклама на стенах зданий восхваляла москитные сетки и пиво «Асахи». Они проехали мимо переполненного бара, над дверью которого висело большое изображение полуодетой женщины с призывно вытянутыми в сторону улицы ногами.

Они свернули в узкий пустынный переулок и остановились перед железными воротами. Водитель просигналил, нетерпеливо газанул, и ворота распахнулись. Казалось, они въехали в большой парк. Городские огни исчезли. Дзюн видел только ветви деревьев, нависавшие с обеих сторон, а джип свернул на неосвещенную узкую дорожку и резко остановился перед зданием.

Выбравшись из джипа, Дзюн был поражен и даже обескуражен увиденным. Перед ним была темная и безмолвная громада особняка в европейском стиле, свет пробивался лишь сквозь закрытые ставнями верхние окна. Каменные ступени через колонны портика вели к открытой парадной двери, над которой возвышалась куполообразная башенка. Дзюну вспомнился грандиозный дом из «Маскарада» – этот фильм полковник Бродский любил показывать на своем личном проекторе избранным гостям.

Юджин Гото вынул из кобуры пистолет и держал его наготове.

– После вас, – сказал он, иронично поклонившись. Заинтригованный Дзюн поднялся по ступеням и вошел в особняк, Гото и другой солдат шли следом. Вестибюль встретил их богато разрисованным потолком и обшитыми деревом стенами, на которых красовались оленьи головы. Освещение было тусклым, но вдали Дзюн разглядел темную лестницу на второй этаж. Туда его и повели сопровождающие.

Наверху оказалась огромная, но неубранная приемная, вдоль стен в беспорядке стояли старомодные стулья. Между ними валялись армейские заплечные мешки, клюшки для гольфа, обрезки металлических труб. В одном углу стоял проигрыватель и стопка пластинок, в другом устроилась винтовка.

– Садись, – велел Гото, показав на один из стульев.

Дзюн повиновался, но Гото и другой солдат остались стоять у него за спиной. Они ждали в тревожном молчании. Вскоре дверь в дальнем конце комнаты открылась, и голос сказал:

– Полковник готов принять вас.

Дзюн был настолько сбит с толку, что подумал, не увидит ли по ту сторону двери полковника Бродского, сидящего за своим столом. Но, разумеется, в полутемной комнате, куда его ввел Гото, их ждал совершенно незнакомый американский полковник.

* * *

Первое, что заметил Дзюн в комнате полковника, – дым трубочного табака. Сладковато пахнущий дым заполнял комнату и погружал ее в туман, сквозь который было трудно разглядеть лицо полковника – единственным источником света служила лампа на большом письменном столе, за которым он сидел, а ее луч светил прямо на пустой стул напротив.

– Садись, – рявкнул Гото.

«На сей раз чая с шоколадным печеньем не будет», – подумал Дзюн.

– Тебя зовут Камия Дзюн, так? – спросил полковник на японском, но с сильным акцентом.

Дальше он перешел на английский, а Гото переводил и, как понял Дзюн, иногда вставлял свои комментарии.

И никаких дружеских приветствий.

– Ты, наверное, решил, что надул этих идиотов в Аомори, но не думай, что тебе удастся одурачить нас. Отвечай, когда к тебе обращаются!

– Так точно, сэр, – сказал Дзюн, вытянувшись на краешке стула.

Постепенно глаза Дзюна привыкали к ослепительному свету, и тяжелое лицо полковника начало проступать из темноты – так коричневеют невидимые чернила, когда листок подносят к огню. У полковника был идеально круглый череп и редеющие темные волосы, зачесанные назад. Большие руки лежали на столе, из пепельницы перед ним торчала трубка. Рядом с указательным пальцем правой руки на промокательной подушечке лежал пистолет.

Дзюн хотел объяснить, что уже рассказал все, что их могло интересовать, – за исключением ненужных им подробностей, например о его неудачном сексуальном контакте с проституткой в Нахе. Но шквал вопросов обрушился на него с таким энергичным напором, что он и сам почти поверил, что опустил нечто важное. Знать бы, что именно.

– Как звали капитана на шпионском судне?

– Мы звали его просто «капитан».

– Решил шутки с нами шутить? Проплавал два года и не знаешь, как зовут капитана? Хватит голову морочить. Как его звали?

Дзюн хотел сказать, что судно вряд ли шпионское, но понял, что сейчас это неуместно. И промолчал.

– Почему Бродский отправил тебя работать на это судно? Каково было твое настоящее задание?

– Да он меня…

– Какая связь между Бродским и шпионским судном?

– Насколько я знаю, никакой…

– Хватит врать! – крикнул полковник, хлопнув кулаком по столу так, что лежавший рядом пистолет слегка подпрыгнул. Все было понятно без перевода.

«Будь у меня хоть немного времени, – подумал Дзюн, – я бы что-нибудь придумал. Что угодно, лишь бы выбраться отсюда». От табачного дыма его мутило. Но в голову ничего не лезло, а будешь врать – можно совсем все испортить.

– Кто такие Элинский и Зайцев? Ты сказал этим идиотам в Аомори, что они были дружками Бродского. Кто это такие? Сотрудники МГБ, как Бродский, МВД или Смерша?

Дзюн про это ничего не знал. Он, конечно, слышал все эти термины: МГБ, МВД, Смерш. Иногда их употребляли, но ему никто не объяснял, что они значат, а спрашивать ему и в голову не приходило. Он вдруг вспомнил: у полковника Бродского собрались друзья, он подавал напитки. На подлокотнике кресла Бродского, развалившись, дремал кот Лев, но едва Дзюн наклонился, чтобы налить полковничий коньяк, Лев приоткрыл один желтый глаз и скакнул через всю комнату, едва не опрокинув поднос с напитками, набросился на незадачливую бабочку и принялся драть ее в клочья. Один из гостей – Дзюн не помнил, кто именно, – торжественно заявил: «Николай Александрович, боюсь, товарища Льва нам придется взять на службу. Будет готовить наших парней из Смерша». И все засмеялись.

– Не знаю. Правду говорю. Не знаю, и все.

– Какие документы Бродский тебе показывал? Ты сказал, что он показывал тебе японские документы и просил прочитать названия мест. Что за документы? Что в них было?

– Не знаю. Он мне их целиком никогда не показывал. Только строчки, какие просил прочитать. Остальное укрывал рукой.

– А что за места? Ты говорил, он просил прочитать названия мест. Каких именно?

– Не помню. Я часто сам иероглифы не мог прочитать.

И так продолжалось до бесконечности. И снова по кругу.

– Вернемся к капитану «Цусимы-Мару». Как его звали?

– Иногда его называли капитаном Ли…

– Капитан Ли? Опять голову нам морочишь? В этой части света этих «капитанов Ли» – тысячи. Хватит, черт дери, тратить наше время!

Потом он снова вернулся к гостям Бродского.

– Кто был из МГБ? Кто был из Смерша?

У Дзюна голова шла кругом, хотелось крикнуть им: «Не знаю! Не знаю!» Но крики выходили беззвучными, оставались в голове.

Наконец Гото подошел к Дзюну и наклонился к нему так близко, что он почувствовал на щеке брызги слюны.

– Ты лжешь, – сказал он очень тихо. – И мы это знаем.

Они с полковником переглянулись, и полковник слегка кивнул.

– Вставай, – велел Гото.

Он вывернул правую руку Дзюна за спину, и боль отдалась в нервах плеч и шеи. В позвоночник уперлось дуло пистолета. Его повели вниз по лестнице, в коридор, а оттуда – в заднюю часть дома. Шедший следом второй солдат достал с пояса связку ключей и открыл дверь, за которой темная и узкая винтовая лестница вела еще глубже, в подвал.

У основания лестницы начинался очень длинный подземный переход с арочным потолком. Стены и потолок были покрыты белой плиткой. От судорожной боли в правой руке Дзюну хотелось кричать, но он стиснул зубы и огляделся, пытаясь понять, где находится. Обязательно надо понять. И запомнить. Вдоль прохода тянулись электрические провода, дорогу в темноте высвечивали желтоватые лампы. Втроем они молча шли по переходу. По бокам тянулись серые металлические двери, а на потолке – круглые стеклянные люки. Видимо, проход вел за пределы дома, в какой-нибудь туннель под садом. Что это за место? Винный погреб? Продуктовый склад? Воздух был гораздо холоднее, чем над землей, пахло гнилью.

Солдат достал еще один ключ и открыл одну из серых металлических дверей слева по проходу.

– Так. Слушай внимательно, – сказал Гото. – У тебя последний шанс, чтобы освежить память. Не упусти. Когда снова придем за тобой, нам будут нужны ответы. – И тут же поправился: – Если придем.

Гото отпустил руку Дзюна и подтолкнул его вперед.

– Давай, смотри под ноги, – насмешливо добавил он.

Переступив порог, Дзюн едва не потерял равновесие. Каменный пол оказался глубоко внизу, камера была залита ледяной водой, доходящей ему почти до колен. Он обернулся, но металлическая дверь уже захлопнулась. Ключ повернулся в замке. Эхо от закрывающейся двери стихло, и он оказался в полной тишине и абсолютной темноте.

Долгое время Дзюн стоял неподвижно, боясь шевельнуться. Он не видел ничего: ни стен комнаты, ни собственной руки, когда поднес ее к лицу. Может, дальше еще глубже и он целиком погрузится в ледяную воду с застойным запахом? Наконец он собрался с духом и начал двигаться, очень медленно, вытянув перед собой руки – туда, где, как ему казалось, была дверь. Руки коснулись стены, похоже, покрытой такой же скользкой плиткой, как и коридор. Дзюн пошарил влево и вправо, нащупал угол. Постепенно ему удалось обойти всю камеру.

Она была совсем небольшой – наверное, примерно шесть на шесть футов. Ни окон, ни, насколько он мог судить, вентиляции. От одной этой мысли ему стало душно. Неужели они оставят его здесь и в итоге он задохнется?

Всем телом он прижался к углу комнаты, плечами и головой уперся в стену. Он вдруг устал – поскорее бы все это кончилось. Стало ясно, зачем здесь вода. Лечь невозможно. Потеряешь сознание или просто заснешь – утонешь.

«Зря не убежал, когда была возможность», – подумал он.

Темнота давила на глаза, будто чья-то удушающая рука. Тишина, тьма – время словно остановилось. Минуты и часы перетекали друг в друга. Он пытался вспомнить что-нибудь из прошлого – рассказать своим похитителям, если, конечно, они вернутся. Если не оставят его здесь умирать. Что угодно, лишь бы они не задавали вопросы. Но ничего не приходило на ум. Он понятия не имел, что они хотят от него услышать.

Вместо этого он стал думать о проститутке в Нахе. Она сказала, что ее зовут Аяко. Капитан отлучился на переговоры о какой-то сложной сделке, и Орлов нашел трех девушек и привел их на судно, веселья ради. Наверное, он догадался, что Дзюн – девственник. У Аяко были большие круглые глаза и милая улыбка, но отсутствовал передний зуб. На вид она была ровесница Дзюна, но куда более опытная – и умело успокоила его страхи. Полчаса он верил, что это любовь, что она разделяет его восторг и облегчение. Потом Орлов пришел расплатиться с ней, она быстро протянула за деньгами руку, и тут Дзюн заметил на ее запястье паутину голубых шрамов. Когда все кончилось и девушка, смеясь, упорхнула с подружками, на него накатила смутная грусть, которая не покидала его довольно долго.

Это воспоминание вернуло его на «Цусима-Мару». Перед мысленным взором возникла тесная койка с занавеской из драной мешковины, он представил завывание ветра и шум моря за деревянным бортом. Где она сейчас, «Цусима-Мару»? Вернулась ли к лагуне, чтобы найти его? Нет, конечно, – никого из команды не волнует, жив он или мертв.

В голове его возник эпизод, когда они подплыли к порту Вонсан. Слышались звуки битвы, кругом рвались бомбы, вспышки от взрывов огромными красными цветами распускались вдоль корейского побережья. Капитан передал штурвал Орлову, а сам подошел к поручням и смотрел на сполохи пламени, поднимавшиеся к небу. После каждого взрыва сначала вспыхивал огонь, а потом раздавался грохот. Лицо капитана было каменным, не выражая абсолютно ничего.

Камера начала раскачиваться взад и вперед, как судно в открытом море. Его ноги онемели, ступни налились свинцом. В конце концов он с тихим стоном сполз по стене и сел. Ледяная вода поднялась до груди, пропитала всю одежду. Его мучила страшная жажда, но пить черную воду, в которой сидел, он все-таки не решился.

В голове проносились какие-то обрывки воспоминаний или даже снов. Мелькали цветные искры и формы, как в калейдоскопе, они с сестрой Киё нашли такой в саду брошенного дома на следующий день после того, как Россия объявила войну. Этот калейдоскоп они положили в ручную тележку, когда, спасаясь, двинулись на юг. Если смотреть на свет, зеленые, синие и фиолетовые камешки в центре калейдоскопа взрывались искрами.

Тьма пропитала все его существо. Разум застыл. И когда по прошествии долгого времени в прямоугольнике света на другом конце комнаты возник силуэт человека, он не понял, явь это или сон.

– Иди сюда! – рявкнул Гото.

Дзюн с трудом поднялся, побрел через затопленную комнату к своему палачу, и тот вытащил его на слепящий свет белого коридора.

– Хватит с тебя? Будешь говорить?

Но Дзюн был уже не в состоянии воспринимать слова. Он лишь тщетно боролся со слезами, которые комом подкатывали к горлу.

– Я ничего не знаю, – прошептал он. – Ничего не знаю.

В просторном вестибюле особняка его уже ждали американский полковник и солдат, что привез его с вокзала. Полковник держал пистолет, в руках у солдата была веревка, которой он тут же связал Дзюну руки. С его одежды капала вода, оставляя лужицы на кафельном полу вестибюля.

– Ладно. Давайте с этим заканчивать, – нетерпеливо сказал Гото.

Ступеньки перед особняком вели в стылый темный сад. На горизонте пробивалась розовая линия, но Дзюн не мог определить: это остатки заката или начало рассвета? На траве под высоким кедром стоял каменный фонарь. Круглые отверстия по бокам походили на огромные темные глазницы. Полковник подошел к фонарю, за ним последовали Дзюн и два солдата.

– На колени, – скомандовал Гото.

Дзюн опустился на траву, сухую и жесткую. Его трясло от холода. В затылок ему уперлось дуло пистолета.

– Камия, это твой последний шанс. Последний. Мы знаем, что ты все наврал, от начала и до конца. Тебя послали советские, так? Мы знаем, что ты работаешь на них. Даю тебе минуту на то, чтобы сказать правду.

Но Дзюн уже не был способен производить звуки. В его теле и разуме воцарилась пустота. Он закрыл глаза и услышал, как щелкнул спущенный предохранитель пистолета.

После смерти отца на полке в большой комнате, рядом со шкафом, где хранились постельные принадлежности, мама сделала скромный алтарь. Иногда он видел, как мама встает перед ним на колени, закрывает глаза и повторяет буддийскую мантру. Он тогда спросил, о чем эта мантра, и мама сказала, что не знает. «Ее произносят священники на похоронах, – объяснила она. – Надо повторить десять раз». И сейчас Дзюн стал проговаривать про себя эту мантру. «Наму Амида Бутсу. Наму Амида Бутсу. Наму Амида Бутсу». Десять раз. Двадцать. Тридцать. Снова и снова. Слова набирали силу, заполняли его мозг, и он уже не понимал, здесь он или перебрался в другой мир, мир по ту сторону жизни. Ему показалось, что откуда-то издалека доносится хор голосов.

Потом у него над головой кто-то громко хмыкнул. Это смеялся американский полковник. Он что-то сказал Гото, и тот тоже подобострастно рассмеялся.

– Ну, что, ты просто маленький герой, так? – сказал Гото. И тут же добавил: – Конечно, есть и другой выход. Угадай какой. Ты уже и так догадался, верно?

Дзюн ничего не сказал, и Гото добавил:

– Можешь работать на нас. Молодой парень, документов нет, семьи нет, говорит по-русски, приятель полковника Бродского и все такое. Такой человек может быть нам полезен. Что скажешь?

Дзюн все еще не мог совладать с голосом.

– Конечно, – продолжил Гото увещевающим тоном, – тебе сначала надо узнать условия нашего соглашения. Вполне справедливо. Вот эти условия. Ты делаешь то, что мы тебе говорим. Никаких вопросов. Глаза открыты, рот закрыт. Если переступишь черту хотя бы на дюйм, в следующий раз словишь симпатичную пульку в череп. Устраивает? По-моему, достойное предложение, а? Что скажешь?

Пистолет все еще упирался в затылок Дзюна.

– Не слышу, – сказал Гото.

Медленно, осторожно Дзюн кивнул.

– Хорошо. Вставай, – велел Гото.

Но Дзюна уже не держали ноги, и Гото и второй солдат подхватили его под локти, положили его руки себе на плечи и заволокли назад в большой дом.

И только через несколько дней, когда его нарядили в черный костюм с латунными пуговицами – форма университетского студента – и начали курс обучения, Дзюн понял, на кого он теперь работает.