Дзюн открыл глаза – оказалось, что он лежит на матрасе в малюсенькой каморке. Зеленоватый от плесени потолок, прямо над головой голая лампочка. Он лежал неподвижно, словно на поверхности воды. Очень осторожно он разжал и сомкнул кулаки, вытянул руки. Потрогал голову – на одной стороне лба тугая повязка. «Я жив, – подумал он. – Жив».

Было приятно лежать на спине, не двигаясь, в полном бессилии. А что он мог сделать? Он в руках невидимых незнакомцев. Остается лишь ждать, когда они появятся. Снаружи доносились чьи-то шаги, один раз он услышал громкую перебранку, хотя слов не разобрал. На нем была свободная рубашка цвета хаки и мешковатые брюки, которых он никогда раньше не видел. Голова раскалывалась от боли, но он повернул ее чуть в сторону и увидел, что матрас расстелен на истертых циновках татами. В углу – низкий деревянный стол и эмалированное ведро. Видимо, где-то высоко над ним – зарешеченное окно, потому что на стену слева падали длинные размытые линии света и тени.

Дзюн лежал и смотрел, как тени медленно ползут по стене, и в мозгу стали всплывать обрывки воспоминаний – или сна? Он вспомнил, как сидел на жесткой деревянной скамье и какой-то мужчина – худой, в очках с золотой оправой – спрашивал: «Как тебя зовут? Как твое имя?» Ему смутно вспомнилось: он хочет достать из кармана куртки карточку моряка, но все куда-то исчезло. Куртка, карточка, кошелек с монетами – ничего этого нет. И он слышит свой голос: «Я – Камия Дзюн».

Прошло довольно много времени, и за дверью послышались звуки. Заскрежетали металлические засовы, послышался чей-то грудной кашель. Дверь распахнулась, и в комнату вошел крепкий мужчина с подносом, на котором стояли две металлические миски.

– Встать! – приказал мужчина.

К своему удивлению, Дзюн исполнил команду. Он застонал от боли в ребрах, но все-таки встал и оперся о стену. Свет за окном померк, осталась лишь тусклая одинокая лампочка, и углы комнаты погрузились в глубокий мрак.

– Я в тюрьме? – спросил он.

– Ты в камере предварительного заключения, полицейское управление Аомори, – ответил мужчина.

– Почему?

– Тебя подозревают в том, что ты попал сюда нелегально, на судне, – последовал ответ.

Мужчина поставил поднос на стол так грубо, что из одной миски выплеснулась жидкость. Дзюн уловил соблазнительный запах куриного бульона.

– Ну, – осторожно произнес Дзюн, – и что дальше?

– Ешь и ложись спать, – ответил мужчина. А потом, уже не так уверенно: – За тобой придут в понедельник утром.

Это когда? Ведь Дзюн понятия не имел, какой нынче день недели.

* * *

Дзюн провел в камере четыре дня, лежа на матрасе и глядя на стены и потолок. Иногда он спал, иногда в голове проносились разные сцены из его жизни на Карафуто. Он вспоминал мясистые, добродушные лица русских соседей его семьи, Зимниковых – тети и дяди Зима, как называли их Дзюн и его сестра Киё, – они жили на Карафуто с незапамятных времен и рассказывали им истории о прежних временах, до прихода японцев. Дзюну и Киё казалось, что дядя Зима с клочковатой бородой знает об острове абсолютно все. Он показал им, где туземцы валили деревья, чтобы сделать каноэ, и где собирать самые большие белые грибы в форме цветка, чья пора наступает осенью. Он помог Дзюну поймать его единственного питомца: пестрого черно-золотистого паука-ткача с восемью глазами, Чжун держал его в спичечном коробке, а мама и Киё кричали: убери эту мерзость! Дзюн выпустил его на заднем дворе в надежде, что он сплетет великолепную круглую паутину прямо над их скромной овощной грядкой. Но паук, конечно же, просто удрал в лес, плести паутину там, где ему удобно.

Он видел себя в компании других детей, как они скатывались на листах металла с крыши заброшенного склада угольной шахты прямо в сугроб. Дзюн слышал скрип колеса перегруженной ручной тележки – он, его мать и сестра тащатся сквозь летний зной к столице, Тоёхара, спасаясь от далекого грохота за спиной. Это наступала советская армия, чтобы вернуть себе эту рухнувшую японскую колонию. Вспомнилось, как он до одури играл в карты с Киё, когда они сидели на площади перед станцией Тоёхара, терпеливо ожидая поезда, который отвезет их на юг, в порт Одомари – туда, по слухам, должны были прийти корабли, чтобы вывезти их в Японию. Киё все время выигрывала, и Дзюн злился.

Образы мелькали в голове, когда он погружался в полудрему. Каждое утро и вечер приходил один и тот же угрюмый человек с двумя мисками: бульон и смесь риса с перловкой.

Но на пятое утро, когда он уже решил, что завтрак, наверное, запаздывает, дверь камеры распахнулась и на пороге появились двое незнакомых мужчин. Выглядели они как европейцы, и Дзюн машинально поздоровался с ними по-русски. Один был помоложе, на взгляд Дзюна, лет двадцати пяти, со светло-каштановыми волосами и забавными усиками. Другой – постарше и покрепче. На обоих гражданская одежда: твидовый пиджак и шерстяной свитер.

«Здравствуйте» Дзюна было встречено пустыми взглядами, но потом тот, что младше, перешел на японский, понятный, хотя и с сильным акцентом. Американцы, догадался Дзюн.

– Пойдешь с нами, – сказал младший, словно и не приказывая, а полушутя, будто приглашал Дзюна выпить в местном баре.

Дзюн пошел за американцами по длинному коридору, где вдоль стен, глядя на них, молча стояли группы печальных мужчин. Потом главная дверь распахнулась, и они окунулись в яркий солнечный день.

Широкая торговая улица походила на цветные виды Японии в серии книг об Империи, которые Дзюну давала учительница в последний год учебы в школе. Женщины в белых фартуках поверх темных кимоно, мальчишки-разносчики на велосипедах, школьники стройной шеренгой идут на экскурсию. Они миновали часовую мастерскую, обувной магазин и ресторанчик, где у входа стоял гипсовый барсук в соломенной шляпе. В тени зданий все еще лежали сугробы, и, хотя солнце светило вовсю, в воздухе было холодно. Американцы шли по обе стороны от него, судя по всему, без оружия. Можно убежать. Но куда? Бежать ему было некуда.

– Куда вы меня ведете? – спросил он того, что помоложе.

– Увидишь.

Они свернули на боковую улочку, обогнули замусоренную стройплощадку и подошли к воротам, от которых тропинка через сад с аккуратно подстриженными кустами привела их к весьма красивому старому деревянному дому. От улицы его скрывала высокая бетонная ограда, никаких табличек у двери не было. Недоумевая, Дзюн в сопровождении двух американцев прошел в большую прихожую, где стояла тяжелая кабинетная мебель и несколько металлических картотечных шкафов. Шторы были задернуты, но комнату заливал яркий свет ламп. На столе в центре стоял металлический поднос с высокой стопкой картонных папок и странный аппарат, напоминавший радиоприемник. Двое американцев уселись по одну сторону стола и жестом предложили Дзюну занять стул напротив.

– Вижу, ты парень бывалый, – сказал молодой, внимательно оглядев Дзюна. Потом неожиданно спросил: – Хочешь чашечку чая?

Глядя на младшего американца, Дзюн чуть не рассмеялся. Нежно-розовые щеки в сочетании с тоненькими усиками – он выглядел как подросток, которому хочется походить на взрослого.

Чай был черный, как принято у русских, а к нему предложили печенье в шоколадной глазури.

Американцы, откинувшись в креслах, обменялись несколькими фразами на английском. Потом тот, что помоложе, дружелюбно сказал:

– Тебя ведь зовут Камия? Камия Дзюн? Меня можешь звать Майк, а этот красавчик – мой друг Билл. Билл не силен в японском, поэтому вопросы буду задавать я.

Старший напарник улыбнулся, но ничего не сказал. Кудрявый, волосы в середине головы поредели, на круглом лице – сонная улыбка. Дзюну вспомнился Лев, любимый кот полковника Бродского. Именно так этот Лев улыбался, когда Дзюн гладил его мягкую рыжую шерсть. Иногда по ходу разговора Билл кивал головой, и Дзюн не мог сообразить: то ли он делает вид, что плохо понимает по-японски, то ли просто старается его подбодрить.

В комнате было спокойно, веяло уютным теплом. На стене висели часы в деревянном корпусе, они негромко тикали, в такт качавшемуся маятнику. Внутри похожего на радиоприемник механизма медленно вращались два колесика.

Дзюн вспомнил день, когда прощался с полковником Бродским. Вот что полковник сказал ему напоследок: «Если когда-нибудь попадешь в беду, старайся говорить правду, насколько возможно». Потом, после паузы: «Вся хитрость в том, чтобы знать, где остановиться».

– Что ж, Камия-кун. – Билл обратился к нему в уменьшительно-ласкательной форме, будто разговаривал со школьником. – У нас тут небольшая проблема, и, возможно, ты сумеешь нам помочь. Есть некий молодой человек – это ты, – он бесцельно бродит рядом с железнодорожной веткой между Аомори и Мисава, явно после драки. В карманах только куча денег и удостоверение личности молодого человека, который, увы, утонул в море три года назад. Потом молодой человек – то есть ты – называет нашим друзьям из японской полиции другое имя, которое, похоже, нигде не зарегистрировано, по крайней мере подтвердить его нам не удалось.

Дзюн откусил кусочек печенья. Оно было такое сладкое, что Дзюна даже слегка затошнило.

– Тем временем на следующий день происходит некая неприятность недалеко от Мисавы. Под железнодорожным полотном кто-то установил мину. К счастью, никто не пострадал – бдительный железнодорожник вовремя ее заметил. Но все могло быть совсем по-другому, если бы по этой мине прошел поезд, например, с пассажирами – он мог везти женщин на рынок, детей в школу. Мерзкая штука – мины. Ты когда-нибудь видел, что они делают с поездами или, если на то пошло, с людьми?

Этого Дзюн не видел, но видел другое: что делает с толпой на привокзальной площади бомба, сброшенная с низколетящего самолета. Странно, но единственное, что он мог вспомнить, думая о той сцене, – это собака. Дзюн проиграл сестре Киё в карты, она принялась его дразнить, он вспылил и убежал в какую-то улочку, подальше от толпы, чтобы успокоиться. Тут заревели самолеты, содрогнулась земля, он помчался назад к привокзальной площади – и остановился как вкопанный: куда девались деревья, которые были здесь пять минут назад? Почему над площадью висит густой бурый туман, сквозь который смутно виднеется какая-то непонятная разноцветная куча? Люди с криками выскакивали из тумана, но их голосов он, кажется, не слышал. И тут откуда ни возьмись возникла собака, она ворвалась прямо в центр площади и выскочила оттуда, неся что-то в пасти. Это был пятнистый пес с хвостом крючком, он двигался очень быстро и осознанно. Дзюн так и не увидел, что именно бомба сделала с его матерью и сестрой.

– Так вот, – продолжал Майк, – мы спрашиваем себя, есть ли связь между этими двумя событиями и может ли молодой человек – ты – объяснить, зачем кому-то понадобилось закладывать мину под железнодорожные пути?

– Нет, – сказал Дзюн. Крошка от печенья застряла у него в горле, и ему пришлось откашляться и повторить: – Нет, я ничего об этом не знаю.

Майк тихонько вздохнул.

– Жаль. Ну, ладно. Но ты наверняка можешь нам рассказать, как очутился у железной дороги в таком жалком состоянии.

«Старайся говорить правду, насколько возможно», – вспомнил Дзюн.

– Я приплыл на контрабандистском судне. Работал на нем два года матросом. А до этого я жил на Карафуто. Там я родился и вырос – в деревушке неподалеку от Тоёхары. Капитан судна высадил меня на берег у большого залива – что-то вроде лагуны, – в трех или четырех часах езды от Аомори, и попросил меня доставить посылку человеку по имени Китадзава, в парикмахерскую напротив станции Мисава. Я так и не увидел, что было в посылке, так и не добрался до Мисавы. Попробовал открыть посылку – мне было любопытно, что там внутри, – и тут на меня набросился человек с ножом, вытолкнул из поезда и избил. Это все, что я знаю. Больше мне вам сказать нечего.

Майк сиял, как полный энтузиазма молодой школьный учитель, только что встретивший особо одаренного ученика, а Билл энергично закивал головой.

– Для начала это очень хорошо, – похвалил Майк. – Я уверен, если постараешься, сумеешь рассказать нам кое-что еще. Например, как называлось судно контрабандистов, как называлось место, где тебя высадили на берег?

– Судно называлось «Цусима-Мару», а насчет места, где я сошел на берег, ничего не знаю. Мне не сказали. Я был всего-навсего палубным матросом. Мне вообще почти ничего не говорили. Чаще всего я вообще не знал, где мы.

Но такой ответ Майка не устроил. Медленно, терпеливо он стал выуживать из Дзюна подробности. Выспросил о портах, где останавливалась «Цусима-Мару»: Владивосток, Вонсан, Пусан, Ниигата, Наха, Гаосюн. Сколько раз они заходили в каждый из них? Какие грузы принимали?

– Даже если тебе никогда не рассказывали о том, что во всех этих мешках, ящиках и коробках, Камия-кун, ты ведь парень умный и должен был догадываться.

И Дзюн поделился с Майком своими догадками: возможно, амфетамины, возможно, опиум, иногда оружие, но, скорее всего, просто сахар или кофе, металлолом и рулоны шелка.

Дзюн ожидал, что Майк заинтересуется человеком в поезде, который на него напал, или таинственным мистером Китадзавой из парикмахерской в Мисаве, но американцев, похоже, это мало беспокоило. Возможно, об этом они и так все знали. Зато Майк пожелал узнать о его прошлом, о жизни на Карафуто.

* * *

– Скажи мне, Камия-кун, – сказал Майк, – сколько тебе лет?

– Семнадцать, почти восемнадцать. Я родился двадцать восьмого мая восьмого года эпохи Сёва. – Он сделал паузу, чтобы подсчитать. – Тысяча девятьсот тридцать третий год по западному календарю.

– Как же такой приличный молодой парень оказался на контрабандистском судне? Наверное, было трудно выжить на Карафуто, когда туда вошли советские войска, да? Ты не вернулся в Японию вместе с родными?

– Мои родные погибли.

– Сочувствую. – Казалось, Майк искренне потрясен. – Убиты на войне? Какой ужас!

– Мама и сестра. Отец умер много лет назад. Авария в шахте.

– Бедняга! Выходит, тебе в конце войны было всего двенадцать? Как ты вообще выжил?

Все это было так давно, что многое стерлось из памяти, но он рассказал своим новым друзьям Майку и Биллу все, что смог вспомнить, – хижина в горах, где он укрывался несколько недель, учился доить брошенных коров на соседнем лугу; потом приобрел воровские навыки, таская горсти бобов или пачки сигарет из магазинов, когда жизнь стала постепенно возвращаться в прежнее русло. Рассказал, как его спасли старые соседи Зимниковы, на которых он наткнулся совершенно случайно, когда рылся в куче мусора на задворках Тоёхары. Они приютили его и позволили работать и ночевать в маленькой пекарне, которую открыли, чтобы кормить прибывающих советских военных и гражданских.

Пока Дзюн говорил, Майк постукивал кончиком ручки по блокноту, в котором писал. Ему явно было скучно, но Дзюн подозревал: американцы захотят узнать, чем он занимался после пекарни. И оказался прав.

– Пока работал в пекарне Зимниковых, я научился неплохо говорить по-русски, – сказал он. – Трудился у них больше года. А потом они познакомили меня с русским офицером, который искал помощника, говорившего по-японски, и я проработал у него пару лет.

– А имя у этого русского офицера было? – спросил Майк, с интересом наклонившись вперед, уперев локти в стол и сцепив руки под подбородком.

– Николай Александрович Бродский, – ответил Дзюн, назвав полное имя и отчество.

В комнате воцарилась такая тишина, что, кажется, часы затикали громче обычного. Билл, очевидно, тоже понял эту часть разговора, и оба американца уставились на Дзюна.

– Полковник Николай Александрович Бродский? – спросил Майк.

– Да, – ответил Дзюн.

– Ты работал у полковника Николая Бродского? – переспросил Майк, очень медленно, словно взвешивал каждое слово, и, когда Дзюн кивнул, добавил: – Что же именно ты делал для славного полковника?

– Готовил ему завтрак, чистил сапоги и ботинки, помогал покупать припасы для кухни, покупал ему сигареты и алкоголь – он любил армянский коньяк, но найти его на Карафуто было трудно… кормил его кота и ухаживал за ним.

– Кормил его кота и ухаживал за ним, – эхом повторил Майк. Это был не вопрос, скорее утверждение, будто он хотел убедить себя: именно эти слова он только что услышал. – Это все? Больше ничего не хочешь нам рассказать?

– Бывало, готовил комнаты для встреч и вечеринок, потом убирался…

– А видел кого-нибудь, кто приходил на собрания и вечеринки? Имена помнишь?

– Иногда кого-то видел, потому что надо было брать у них пальто и подавать им напитки, а иногда полковник Бродский просил меня подготовить все заранее и сидеть в своей комнате, пока встреча не закончится. Имен почти не помню. Был такой Крюков, часто захаживал. Занимал какой-то важный пост в правительстве, но других имен не помню. Еще были Элинский и Зайцев, близкие друзья полковника. Бывало, когда полковник или гости читали документы, он спрашивал меня, как произносить разные японские иероглифы, которых не знал, особенно географические названия.

Вся хитрость в том, чтобы знать, где остановиться, учил полковник Бродский. «Похоже, – подумал Дзюн, – я уже наговорил лишнего».

Майк и Билл повернулись друг к другу и быстро заговорили по-английски. В комнате вдруг стало очень жарко, и по спине Дзюна побежали струйки пота.

– А не полковник ли Бродский, – спросил наконец Майк, – послал тебя работать на контрабандном судне?

– Нет, – возразил Дзюн, – ничего такого не было. Полковника Бродского отозвали в Москву, и у него больше не было для меня работы. Я не раз говорил ему, что хочу поехать в Японию, и он, когда уезжал, обещал мне с этим помочь. Познакомил меня с человеком в Маоке, а тот нашел для меня койку на контрабандистском судне, плывшем в Токио. В Токио я сошел и собирался остаться, но знакомых там не было, и… – Дзюн услышал, что голос его дрожит, и испугался – вдруг они подумают, что он врет. – В общем, я там был совсем не в своей тарелке и в конце концов вернулся на судно и попросился, чтобы взяли в команду. Так и работал там до прошлой недели.

Майк, чье лицо становилось все более серьезным, вдруг снова расплылся в дружелюбной улыбке, будто только что нашел ключ к решению беспокоившей его задачи.

– Что ж, Камия-кун, – сказал он, – любопытную историю ты нам поведал. Ты, наверное, уже проголодался? Как насчет раннего обеда? Посиди здесь. Я скоро вернусь.

Он исчез в соседней комнате, а Дзюн и Билл остались сидеть, улыбаясь друг другу через стол. На самом деле Майка не было довольно долго. Дзюн слышал его голос из соседней комнаты, хотя слов разобрать не мог. Других голосов он не слышал, видимо Майк говорил по телефону. Ближе к концу разговора он повысил голос, будто с кем-то спорил. Наконец вернулся – с очень серьезным лицом. За ним вошел пожилой японец с подносом, на котором лежали сэндвичи с сыром и помидорами и коричневый шипучий напиток в стеклянных бутылках странной формы и надписями на стекле.

Пока американцы беседовали, Дзюн с жадностью ел и пил, хотя вкус напитка не пришелся ему по душе.

Вскоре Майк отодвинул стул и встал.

– Думаю, на сегодня хватит, да? Ты, наверное, устал отвечать на вопросы. Отвезем тебя обратно в полицейский участок. Постарайся как следует отдохнуть. Завтра у нас ранний подъем.

* * *

Где-то в середине ночи Дзюна разбудил надзиратель – не угрюмый, как всегда, а молодой, ретивый. «Ночная смена», – подумал Дзюн. Надзиратель принес обычную еду, а потом сказал:

– Собирай вещи. Через полчаса уезжаешь.

Как будто Дзюну было что собирать.

Его вывели в почти безлюдную приемную, где его ждали Майк и Билл с теплой армейской шинелью – он надел ее поверх своего костюма цвета хаки. На улице было темно, хоть глаз коли. Прямо у полицейского участка стоял джип, за рулем сидел молодой японец, почему-то в солнцезащитных очках.

– Как ты смотришь на то, чтобы прокатиться в Токио? – спросил Майк, когда они забрались на задние сиденья джипа.

Дзюн не знал, что ответить. Предложение его и взволновало, и сбило с толку.

В темноте они подъехали к зданию, которое Дзюн сразу же узнал: станция Аомори. У входа ждал солдат с железнодорожным билетом для Дзюна и Билла, но не для Майка. По лицу солдат был японец, но щеголял в американской военной форме.

– Вы не едете? – спросил Дзюн у Майка.

– Нет, – ответил Майк, – есть кое-какие дела. Тебя отвезут в Токио Билл и сержант, Юджин Гото.

На этот раз вокзал был забит людьми. В одном конце платформы стояла группа американских солдат, рядом толпились пассажиры-японцы, с чемоданами, рюкзаками, холщовыми мешками и привязанными к спинам младенцами. Одна женщина держала большую корзину, полную живых цыплят. На платформе, пуская клубы пара и дыма, стоял скорый поезд до токийского вокзала Уэно.

Дзюн повернулся к Майку, чтобы попрощаться, тот церемонно протянул руку и сказал:

– Прощай и удачи, Камия-кун.

Дзюн улыбнулся, но Майк улыбаться не стал. На его лице читались грусть и усталость, он вдруг как-то постарел.

Втроем они сели в поезд, Дзюн помахал Майку через замызганное окно, а тот стоял и смотрел вслед уходившему экспрессу. Только поднял руку в прощальном приветствии, будто отдал честь.

Но так и не улыбнулся.