Элли Раскин сжимала в руке полуразвалившуюся от частых перегибов карту Токио, на которой были изображены два зеленых массива в самом сердце сплетения улиц – вен и артерий города. Один – заповедная зона вокруг дворца императора Хирохито. Другой – парк Уэно с широкими лужайками и лотосовыми прудами и примыкающий к нему большой сад, обнесенный стеной, перед которой она сейчас и стояла. Вывеска на бетонном столбе гласила: «Токийский англиканский богословский колледж». Чугунные решетчатые ворота закрыты и заперты на засов.

Элли смотрела сквозь решетку, не зная, как быть дальше. Ее лучшие туфли, по такому случаю старательно начищенные, жали, а желудок подавал тревожные сигналы. Что это – надежда или страх? Она снова взглянула на часы: занятные часики с гравированным серебряным циферблатом, Фергюс купил их ей на блошином рынке за пару недель до свадьбы.

Было почти четверть третьего. Фергюс, как всегда, опаздывал. Утром он вернулся в Токио – пришлось спешно ехать на север из-за какого-то таинственного происшествия под Мисавой – и теперь сидел в кафе неподалеку, брал интервью у японской поэтессы, которая провела военные годы в Китае. Они договорились встретиться у ворот около двух часов, как только закончится интервью. В любой другой день Элли обернула бы эту задержку в шутку – «время по Фергюсу Раскину», у него свой часовой пояс, на тридцать или сорок минут позже обычного японского времени. Но сегодня ей было не до шуток.

Элли очень хотелось, чтобы ее планы на будущее интересовали Фергюса не меньше, чем ее саму. Хотелось, чтобы у них было больше времени – обсудить предстоящую встречу, лучше к ней подготовиться. Ведь от нее зависит абсолютно все. Но Фергюс все время в движении, попробуй удержи его на месте. В самые мрачные минуты Элли казалось: его вся эта история вообще не трогает. Неужели он просто не хочет ее огорчать, потому и согласился?

За коваными чугунными воротами виднелась длинная подъездная дорожка, уходящая в темную рощу вечнозеленых деревьев. Зданий богословского колледжа видно не было, в воздухе висела странная тишина. Улочки квартала Юсима с его барами и рыбными лавками, прачечными и борделями были совсем рядом, но до слуха Элли доносились лишь шелест ветра и карканье ворон в верхушках деревьев.

Стоять одной перед запертыми воротами было неуютно. Вокруг никого, но Элли, непонятно почему, казалось: за ней наблюдают. Она видела себя как бы со стороны, глазами воображаемого наблюдателя – неловкая угловатая женщина, не совсем японка, с падающей на лоб прямой челкой почти черных волос. Здесь таких, как она, называли «хафу» – половинка, – одним этим словом занося в категорию неполноценных. Ни настоящая японка, ни явная иностранка. Лишняя деталь, в национальную мозаику не вписывается. Иногда это утомляло и угнетало, а иногда ловить невысказанные вопросы на незнакомых лицах даже нравилось.

Нетерпеливо походив взад-вперед по неровным камням мостовой, она решила, что не будет просто стоять и ждать, и направилась по узкой дороге назад – вдруг перехватит Фергюса на полпути?

Странно, что его до сих пор нет. Интервью началось в двенадцать, не может же оно длиться больше полутора часов? Элли представила: вот сейчас он появится на том конце улицы, эдакий ураган хаотичной энергии. Вздыбленные рыжие волосы, полурасстегнутая куртка, из битком набитой холщовой сумки вываливаются бумаги. Ее ангел с огненной шевелюрой. Ей нравилось звать его именно так – конечно, когда он не был под мухой, а ей не хотелось язвить. Но на улице было пусто.

Она дошла до угла и повернула на главную улицу Юсимы – ага, вон и Фергюс, довольно далеко. Никуда не торопится, мирно беседует с высокой длинноволосой дамой в свободном сером кимоно. Японская поэтесса, надо полагать. Элли вспыхнула от раздражения. От этого дня зависит все их будущее, а Фергюс болтается на улице, мило беседуя с опасно привлекательной и смутно знакомой ей дамой. Она ускорила шаг, направляясь в ним, но тут Фергюс ее заметил. Словно извиняясь, он махнул женщине на прощание, а та в ответ неожиданно коснулась его руки своей. И Фергюс уже бежал к Элли, расточая улыбки и извинения.

– Извини, дорогая. Это все председатель Мао. Мы завязли, обсуждая китайскую революцию, и я снова потерял счет времени.

В его глазах еще не погасла усмешка – он и поэтесса обменялись какой-то шуткой.

– Она – само очарование, да? – не удержалась Элли.

Фергюс толкнул ее локтем в бок.

– Мы ревнуем, мадам? – Потом уже серьезнее: – Если честно, очень интересная женщина. Ты с ней встречалась. Не помнишь? На Хеллоуин, у Теда Корниша – Вида. Прекрасно говорит по-китайски. И, видимо, по-русски и на эсперанто тоже. Во время войны в Китае их было несколько человек – с японской точки зрения, предатели. Работали на врага. Она многого навидалась, но удастся ли мне ее разговорить – это другой вопрос. Сегодня мы только поскребли поверхность. Надеюсь, удастся выудить из нее побольше. – Он дружелюбно взял Элли под локоть. – Но бояться нечего, моей красоточке-жене она уступает по всем пунктам.

Вида? Что за имя такое, подумала Элли. Не японское, не китайское. Может быть, псевдоним? Теперь она и правда вспомнила эту женщину, на вечеринке у Теда Корниша – та расхаживала по дому, будто была в нем хозяйкой. Элли еще тогда подумала: что общего у Теда, добродушного преуспевающего юриста и выпускника Гарварда, с экстравагантной японкой, которая, наверное, пьет чай из трав и гадает на картах Таро? Но сейчас обсуждать эту странную даму Элли не хотелось. Сегодня их ждали дела поважнее.

На сей раз, когда они подошли к воротам, из маленькой сторожки на другой стороне появился похожий на гнома мужчина в бежевой форме и отпер ворота, заставив ржавый металл заскрипеть. Ответив молчаливым поклоном на веселое приветствие Фергюса, он впустил их в темный сад.

Длинная дорожка шла между гранитными стенами, там и сям испещренными пятнами мха и лишайника. У Элли снова забил тревогу желудок, и она крепче сжала руку Фергюса.

– Нам может повезти, Фергюс? Ты ведь не думаешь, что это пустая трата времени?

Фергюс ответил не сразу.

– Думаю, это будет не просто, Элли. Так что не надо питать особые надежды. Но попробовать можно. Я знаю, как много это для тебя значит.

«Для тебя». Не «для нас». Завести ребенка, которого мы будем считать своим. Спасти одного ребенка из пепла поражения и оккупации. Почему он не сказал «как много это значит для нас»?

Дальше деревья вдоль дорожки поредели. Их взорам открылась пятнистая лужайка, а дальше само здание – портик с колоннами и центральная башня, увенчанная куполообразной крышей. Все это в подобном окружении выглядело искусственным и даже слегка нелепым: величественный особняк из какого-нибудь европейского курортного города, а то и со съемочной площадки Голливуда, целиком вместе с садом перенесенный в центр суетливого Токио с хаосом его деревянных домишек.

Элли ожидала увидеть признаки активности: доски объявлений с рекламой религиозных служб и лекций, звуки репетиции хора, но все было очень тихо. Территория перед домом была аккуратно вымощена коричневой и белой плиткой, хотя между плитками пробивались сухие сорняки. Кремовые ставни на всех окнах были закрыты. У края лужайки стоял кедр, в черной коре виднелись бледные шрамы, похожие на следы от пуль. Под его ветвями устроился большой японский каменный фонарь – единственная явно японская вещь в этом сюрреалистическом западном пейзаже.

У солидной каменной лестницы, ведущей к зданию, стоял мужчина в американской форме с пистолетом в руках. Элли заметила витраж в арочном окне над дверным проемом и голову оленя на обшитой панелями стене в вестибюле. Подойдя к солдату ближе, она заметила: лицо под американским военным шлемом совершенно японское. Солдат смотрел на них с неприступной враждебностью.

– Мы же не ошиблись адресом? – волнуясь, шепнула она Фергюсу.

– Привет, – обратился Фергюс к солдату, улыбнулся ему и помахал рукой. – Мы на детский концерт. – Ответа не последовало, и он добавил, чуть менее уверенно: – Детский концерт в богословском колледже. Сбор средств для Дома Элизабет Сондерс.

На лице солдата не дрогнул ни один мускул. Шлем, похожий на чашу для пудинга, наполовину затенял широкое лицо. У него были мешочки под глазами и слегка лягушачий рот – уголки губ природа повернула вниз, даже когда он улыбался. Если умел улыбаться.

– Это не здесь, – ответил он. Голос оказался резким, высокомерным и абсолютно американским. Американец японского происхождения, догадалась Элли. – Здесь штаб. Семинария с другой стороны.

Большим пальцем он указал на тропку, огибавшую здание. Они пошли к ней через лужайку, и Элли едва сдерживала смех. Что-то в лице и поведении солдата напомнило ей Джонни Рокко, злодея из фильма «Ки-Ларго», который она смотрела с Фергюсом в кинотеатре в Гиндзе пару недель назад. На самом деле все здание чем-то напоминало зловещий дряхлеющий отель, где Хэмфри Богарта держали в заложниках вместе с Лорен Бэколл.

– Занятное местечко! – тихо сказала она Фергюсу. – Как думаешь, чем они там занимаются?

– Американские военные оргии устраивают, – предположил Фергюс с легкой усмешкой. – Курят опиум? Гудят на вечеринках с генералом во главе, в платье от Кристиана Диора?

– Тихо, – урезонила его Элли, – не ровен час англиканцы услышат.

Хотя сама с трудом сдерживалась, чтобы в голос не расхохотаться.

Из залитого солнечным светом зимнего утра они попали в тень, которую отбрасывало высокое здание, дорожка стала узкой и скользкой. Влажный воздух пах слежавшимися листьями и гниющим компостом. Дорожка привела к мостику в форме полумесяца, под которым между голышами бежал игривый ручеек. За ним открылся идеальный японский сад, вселенная в миниатюре, океан в виде пруда с рыбками, горы из валунов и леса из папоротника, а над всем этим возвышался вырубленный из одного камня фонарь, точно такой же, какой встретил их у входа в здание. Украшенное серой черепичной крышей, оно окружало японский сад с трех сторон, деревянные веранды были прикрыты ширмами из рисовой бумаги. Аскетическая красота здания была полной противоположностью пышному западному особняку, к которому оно было пристроено.

Элли думала о мадам Савада – именно к ней на встречу они пришли. Этот дом раньше принадлежал ей, и в этом огромном саду, наверное, прошли ее детские годы, но поражение в войне поставило на колени ее отца, барона Ивасаки, и его великую империю «Мицубиси». Теперь мадам Савада, видимо, ютилась во вдовьем домике в глубине сада, японскую пристройку заняла англиканская церковь, а переднюю часть в западном стиле занял… неизвестно кто. Странное, наверное, чувство, подумала Элли: ты здесь вырос, и вот на твоих глазах родовое гнездо превращается невесть во что.

Она однажды видела мадам Савада на приеме в токийском пресс-клубе, и впечатление осталось пугающее: миниатюрная, постоянно улыбающаяся женщина, но явно с железной волей. На той первой встрече Элли осторожно затронула вопрос о приемном ребенке, но ответ ее не очень обнадежил, и следующие несколько дней она самым тщательным образом составляла письмо с изложением своих обстоятельств, что-то вычеркивая, что-то переписывая. Письмо получилось длинное, хотя кое-что она намеренно опустила – о ее отце и случившемся с ним во время войны, – а кое-что просто не захотела излагать на бумаге. Например, воспоминания о Чарли, ребенке, которому не суждено было родиться.

Имя Чарли они выбрали полушутя, где-то в начале ее беременности. Родится мальчик, будет Чарлз, родится девочка – Шарлотта. Она гнала от себя воспоминания о надеждах и грезах, связанных с рождением Чарли – внезапно пришлось нестись в больницу за два месяца до срока, Фергюс беспомощно сжимал ее руку и просил ее успокоиться, хотя сам был потрясен еще больше, чем она. А потом из тумана анестезии выплыло лицо доктора, и прежде, чем он что-то сказал, она поняла: ребенок потерян.

Через два дня доктор безучастным и официальным тоном, будто говорил о ком-то отсутствующем, объяснил: у нее редкий порок развития матки, и вынашивание здорового плода до полного срока маловероятно.

Видимо, в письме мадам Савада Элли удалось подобрать нужные слова – через несколько месяцев, когда она уже потеряла надежду получить ответ, в почтовом ящике она обнаружила фирменный кремовый конверт с приглашением на концерт, где вместе с хором англиканского богословского колледжа будут выступать дети из Дома Элизабет Сандерс. К пригласительному билету была приложена записка: перед концертом Элли может поговорить с мадам Савада наедине «по затронутому в письме вопросу». Когда она прочитала это впервые, на нее нахлынули самые противоречивые и неожиданные чувства, и сейчас, когда они с Фергюсом спешили на встречу, Элли снова оказалась в плену этих чувств. Ее опьяняла смертельная смесь предвкушения успеха и боязни получить отказ.

* * *

Актовый зал англиканского колледжа, видимо, некогда служил для пышных традиционных приемов. Элли представила, как в предвоенные годы мелкие политики и армейские офицеры стояли на коленях на парчовых подушках со сложенными руками и склоненными головами, добиваясь милости у всемогущего барона. Но сейчас здесь все поблекло, царила атмосфера запустения.

В одном конце зала, в нише, которую когда-то могла украшать ценная картина или каллиграфический свиток, теперь висели уродливые латунные часы и аляповатый пастельный рисунок Иисуса на осле. Татами были покрыты дешевым ковром, поверх которого соорудили фанерный помост. Вокруг него суетилась молодежь, видимо студенты-богословы, расставляя рядами складные металлические стулья для концерта и столы на козлах для последующего приема.

Элли и Фергюс неловко стояли в углу комнаты, не зная, что им делать. В окна был виден освещенный солнцем сад, с серой скалы в пруд, поблескивая, каскадом падала вода. Латунные часы в алькове пробили полчаса, и в эту секунду в комнату вплыла миниатюрная круглолицая женщина. На ней был костюм из шерстяной ткани, явно от дорогого портного, шею украшал большой серебряный крест на цепочке.

– Миссис Раскин, – сказала она, взяв Элли за руку, – очень рада снова вас видеть. А это, наверное, ваш муж. Мистер Раскин, приятно познакомиться. Я Мики Савада.

Она говорила по-английски, но выговаривала слова с некоторым трудом. Элли поняла, что хозяйке удобнее говорить на родном языке, и с легким поклоном ответила по-японски:

– Спасибо, что нашли время встретиться с нами, ведь вы так заняты.

Мадам Савада быстро провела их в небольшой кабинет по другую сторону коридора, распорядившись по дороге:

– Като-сан, чаю, пожалуйста.

В кабинете они уселись в глубокие кожаные кресла, и через минуту угрюмая молодая женщина в черном принесла чайник бледного чая и тарелку с конфетами в форме вишневых лепестков.

– Миссис Раскин, – сказала мадам Савада, откинувшись в кресле и сцепив пухлые руки на коленях, – времени у нас мало, поэтому давайте сразу перейдем к делу.

Элли пришла в голову директриса, которая собирается наставить на путь истинный провинившихся учеников.

– Ко мне обратилось несколько пар с просьбой усыновить или удочерить кого-то из наших детей, в основном американские военные. Скажу честно, у меня на этот счет двойственные чувства. Конечно, мы считаем, что идеальное будущее для наших детей – это счастливая и стабильная жизнь в семье на родине их отцов. С другой стороны, такие пары часто воспринимают наш детский дом как некий зоомагазин. Они думают, что могут прийти сюда, выбрать ребенка, как выбирают щенка или котенка, и забрать домой. Такой подход совершенно неприемлем. У меня есть обязанности по отношению к нашим детям. Моя задача – помочь им обрести достойных родителей, для меня на первом месте именно интересы детей. Уверена, вы меня понимаете.

Она строго посмотрела на Элли и Фергюса, и они кивнули – Фергюс, чей разговорный японский был пока ограничен, радостно улыбнулся, будто услышал хорошие новости.

В горле у Элли заклокотали слезы, она даже смутилась. Конечно, мадам Савада права, она все говорит правильно. Но выходит, что в ней сомневается и даже осуждает ее человек, едва с ней знакомый. Какой смысл приглашать на встречу, чтобы сказать, что на роль приемных родителей они не подходят?

– Но в вашем случае, – продолжала мадам Савада, кажется немного смягчившись, – у меня сложилось впечатление, что вы искренни, это следует из вашего письма. И у нас есть девочка, которая… Но сначала я задам вам несколько вопросов. Из вашего письма следует, что ваша мама – японка, а отец – англичанин?

– Если точнее, шотландец, – заметила Элли. – Из Стерлинга, это в Шотландии. В молодости он отправился в Индию и завел небольшую плантацию недалеко от Бандунга. А родители мамы переехали в Индию из Нагасаки. У них был магазин тканей в Бандунге, там мои родители и познакомились.

Она не собиралась объяснять, что отец воспользовался деловой поездкой, очень кстати совпавшей с бомбежкой Перл-Харбора, и бросил на произвол судьбы свою наполовину японскую семью и дышавшую на ладан плантацию, а сам нашел относительно безопасное пристанище в Бомбее. Насколько ей известно, там он и живет – другой жизнью, с новой женой и их тремя детьми… или четырьмя?

Мадам Савада кивнула, видимо, ответ ее устроил.

– В таком случае вам легче понять, с какими трудностями сталкиваются наши дети.

«Легче? Потому что я – такая же неприкаянная, как они? Совсем не легче. Все мы по-своему неприкаянные, разве нет?»

– Как я поняла, у вас есть опыт работы с детьми?

– Да. В войну я некоторое время была помощником учителя, в Австралии.

– В войну вы были в Австралии? – спросила мадам Савада, бросив на нее пронзительный взгляд. – Наверное, это было не просто.

– Да, – согласилась Элли, – не просто. – Мадам Савада ждала каких-то подробностей, но Элли добавила только: – К сожалению, диплома учителя у меня нет, но мне всегда нравилось помогать детям с домашними заданиями, а когда учительница болела или просто не могла прийти, я ее заменяла.

– Дети австралийские? – спросила мадам Савада.

– Не все. Были и японские, и китайские, и корейские. Несколько полумалазийцев. У кого-то были матери-аборигенки. Я и сейчас немного преподаю, но это просто частные уроки английского.

– Прекрасно! Это то, что нам нужно. Но, конечно, есть много проблем чисто практических. Отдать детей иностранцам – это чревато своими трудностями, вы наверняка об этом знаете. Хочу сначала уточнить, – хозяйка вдруг перешла на английский и обратилась к Фергюсу: – Вы оба планируете надолго оставаться в Японии, мистер Раскин, или скоро отправитесь домой?

«Домой? Это куда?»

Словно прочитав ее мысли, мадам Савада спешно добавила:

– В Англию, я полагаю… или в Шотландию?

– Планов уезжать из Японии в ближайшее время нет, – откликнулся Фергюс. – Мы оба – дети выходцев из Шотландии. Почти все детство, во всяком случае ранние годы, я провел в Шанхае. А детские годы Элли, как вы слышали, прошли в Голландской Ост-Индии. Так что в Токио мы чувствуем себя как дома.

«Неужели?» Элли вспомнила, как люто ненавидела Токио, когда впервые приехала сюда с матерью и братом Кеном, после изнурительного путешествия по океану из южного полушария. Даже после войны и поражения, после четырех смутных лет в австралийском лагере для интернированных, она все еще грезила, что Токио будет выглядеть как на календарях, которые ее японские дедушка и бабушка с гордостью вывешивали на стенах своего маленького магазинчика в Бандунге: императорский дворец с широким рвом и ярко-зелеными соснами, переполненный людьми красно-желтый храм Асакуса. Но вместо этого по прибытии они увидели полузатонувшие военные корабли, ржавеющие в грязной морской пене, грустных проституток на углах улиц и детей, ловивших рыбу с помощью бечевки в черных водах затопленных воронок от бомб. Несколько недель им пришлось жить в одной спальне промерзшего сборного центра для репатриантов, рядом с доками, и только потом социальные службы нашли для них квартиру – один кран с холодной водой и туалет во дворе.

Но потом, как только она начала работать в пресс-клубе секретарем и девочкой на побегушках, и особенно после встречи с Фергюсом, что-то изменилось. Среди хаоса домиков из дерева и гофрированного железа она стала замечать маленькие рисовые поля, восхищаться миниатюрными садами из деревьев в горшках, которые неожиданно расцветали перед домами. Она открыла для себя лавки с древностями и дымные кафе, где можно посидеть в одиночестве с книгой, а вокруг тебя мужчины и женщины с жаром излагают свои взгляды на глобальное разоружение и спорят, кто более велик: Бенни Гудман или Гленн Миллер. Да, постепенно в Токио она стала чувствовать себя как дома…

Элли снова сосредоточила внимание на мадам Савада, которая перешла на японский.

– Хочу предупредить вас, миссис Раскин, процесс удочерения в Японии очень непростой. Это делается через суд, нужно много времени и сил, да и средств, особенно если нанимать адвоката. Хорошо, если у вас будет поручитель, какой-нибудь уважаемый японец, который даст вам рекомендацию. – Она оценивающе посмотрела на Элли и Фергюса, явно сомневаясь, что они вращаются в соответствующих кругах. Затем перевела взгляд на часы, собираясь поскорее закончить разговор. – В любом случае сегодняшний день – это только первый шаг, для вас возможность узнать больше о нашем детском доме, а для меня – чуть ближе познакомиться с вами. Хорошенько подумайте, хотите ли двигаться дальше, и, если да, поищите влиятельного человека, который за вас поручится.

– Вы сказали о девочке… – неуверенно произнесла Элли.

– Ах да. Малышка Майя. Наша милая Майя. – Мадам Савада уже поднималась с места. – Ей нужна семья, своя семья. Остальным тоже, конечно, но ей особенно. Ей у нас как-то неуютно. Ее отец – индус. Из Пенджаба, насколько я знаю. Туда он и вернулся, когда его полк покинул Японию четыре года назад. Ей почти шесть. Вы увидите ее сегодня в хоре. В первом ряду. Но прошу вас к ней не подходить. Не нужно ребенка раньше времени обнадеживать.

* * *

Когда они вернулись в актовый зал на концерт, публика уже начала собираться. В основном это были японцы, но иностранцы тоже встречались: Элли заметила коренастого мужчину, имя не помнила, но, по словам Фергюса, он занимал какой-то важный пост в военной разведке США. На женщинах были парчовые кимоно и кашемир, жемчуг и маленькие меховые палантины. Лучший костюм Элли – синий, со стеклянными пуговицами, юбка которого, сколько ни гладь, всегда казалась чуть помятой, – выглядел на их фоне несколько убого.

Они заняли свои места в первом ряду, и Фергюс тихонько взял руку Элли в свою.

Она улыбнулась ему.

– Как Мисава?

– Холодно и тоскливо. Рад был вернуться в Токио.

– Это были коммунисты? – спросила она, имея в виду случай, о котором он поехал писать, – под железнодорожное полотно заложили мину, но, к счастью, ее нашли и обезвредили до прихода поезда.

– Кто их знает. – Фергюс пожал плечами. – Коммунисты, тред-юнионисты, корейцы. Может, и те и другие и третьи. По крайней мере, в этом меня пытались убедить военные и полиция. «Красная угроза японской демократии», – последние слова он произнес, пародируя американский акцент. – Якобы взрыв нарушил бы снабжение фронта Корейской войны. Но, с другой стороны, это могли быть просто местные якудза, хотели кого-то шантажировать или кому-то отомстить. Похоже, они промышляют в этих краях. Дело темное.

Их прервал седовласый японец, который приветствовал Фергюса как старого знакомого и сел на свободное место рядом с Элли. Из футляра с монограммой он достал карточку и официально представился ей: Огири Дзёдзи, президент Тихоокеанской международной торговой компании. Лицо гладкое, без морщин, возраст неопределенный, подумала Элли, – от пятидесяти до семидесяти пяти.

– Я давно знаком с вашим мужем, – сказал мистер Огири, – и рад познакомиться с вами. – Его оксфордский английский был не менее безупречен, чем сшитый на заказ костюм и шелковый галстук. – На самом деле, давно хотел спросить: ваш муж, случайно, не родственник известному британскому теоретику искусств Раскину?

Элли рассмеялась.

– Мой свекор наверняка был бы рад такой родословной, но, боюсь, наши Раскины – лишь длинная династия шотландских бакалейщиков и торговцев текстилем.

– А вы, – спросил мистер Огири, чуть приподняв брови, – тоже из Шотландии?

Отвечать ей не пришлось: аудитория внезапно погрузилась во мрак, остался лишь ряд лампочек, освещавших сцену. На подиум в сопровождении молодой худенькой переводчицы в очках вышла мадам Савада – объявить о начале концерта и представить исполнителей.

После нескольких приветственных фраз на английском мадам Савада перешла на японский и сразу заговорила энергично и страстно, без бумажки и не запинаясь. Для начала она привела цифры и факты о числе иностранных военных в Японии и о «неизбежных трагических последствиях»: брошенные дети-полукровки, отцы либо сбежали, либо неизвестны, а матери часто совершенно неспособны заботиться о своих чадах. Затем она поделилась личным опытом.

– Однажды я ехала поездом в Киото, – сказала она. – Это было четыре года назад. Как быстро летит время! Поезд был набит людьми, они везли на черный рынок вещи и прочий скарб. Мне посчастливилось найти свободное место, я сидела, читала книгу, и тут в поезд вошло несколько полицейских – они искали контрабанду и попросили людей открыть сумки. Подойдя к месту, где сидела я, они спросили: «Что это за сверток на багажной полке над вами?» Я и не заметила, что там что-то есть, подняла голову, и оказалось, что там действительно лежит какой-то сверток. Наверное, оставил пассажир, сошедший раньше. Полицейские сняли его, открыли на моих глазах, и внутри – я едва не лишилась чувств – лежало тело новорожденного чернокожего ребенка. Остывший трупик, совсем крошка.

Аудитория охнула дважды – сначала те, кто понимал по-японски, потом эхом все остальные, когда слова мадам Савада перевели на английский.

– С этого все и началось, – продолжила мадам Савада. – Думаю, в тот вечер на меня снизошел Святой Дух. Я поняла, что должна как-то помочь этим невинным существам, спасти их от такой ужасной участи. Тогда я и задумала основать детский дом, который, как вы знаете, назвала в честь дорогой Элизабет Сондерс, именно она поддержала нас и завещала нам все свои сбережения.

Дальше она рассказала о доме, который устроила на «нашей прекрасной даче в Ойсо», и в заключение изящным жестом указала на столы, где стояли коробки для пожертвований.

– Мы рады любому дару, не важно, большому или маленькому. А теперь приветствуйте наших очаровательных малышей, которые споют вам несколько песен.

На сцену аккуратной шеренгой вышли дети: мальчики в костюмах и черных галстуках-бабочках, девочки в черно-белых платьицах с лентами в волосах. На вид им всем было лет пять, и они с поразительной ясностью напомнили Элли класс в Татуре, лагере для интернированных в Австралии, где она провела военные годы. Там, как и здесь, у одних детей были смуглые лица, у других светлые, у одних кудрявые волосы, у других прямые, у одних черные глаза, у других голубые. И в выражениях лиц было что-то знакомое. Эти дети привыкли, что их разглядывают незнакомцы, смирились с собственным бессилием. Или, возможно, научились скрывать свои мысли от любопытных глаз.

Элли наклонилась вперед и оглядела первый ряд в поисках Майи. Вторая справа. Наверное, это она. Для своего возраста довольно высокая, большие глаза под копной волнистых волос смотрят с сосредоточенным прищуром, будто она решает какую-то особенно сложную головоломку. Под глазами – чуть заметные темные круги, как после бессонной ночи, справа от верхней губы – небольшая родинка. Элли заметила, как крепко девочка сжимает руки, видно, что волнуется. Руки Элли тоже были стиснуты, ладони вспотели.

Дети запели песню о цветении вишни, и Элли напрягла слух, стараясь различить в общем хоре голос Майи, но девочка пела очень тихо, хотя и старательно. Единственный голос, который Элли смогла выделить, принадлежал маленькому мальчику в центре – он ослепительно улыбался всем гостям, словно знаменитый дирижер Мантовани в миниатюре.

Хор вполне достойно исполнил «Лебединую реку» и «Яблочную песню», а напоследок под аплодисменты спел «Спокойной ночи, Айрин». Потом дети в пояс поклонились довольной публике, и их мягко выпроводили со сцены две полнотелые дамы. Когда они уходили, Майя резко обернулась и посмотрела на зрителей со смутным и недоуменным выражением лица, а затем на удивление дерзко ухмыльнулась. Элли смотрела на девочку, пока та не исчезла в дверном проеме в дальнем конце зала. Сердце Элли сжалось. Моя дочь. Что, если она станет моей дочерью? Как странно быть так близко и так далеко друг от друга. Майя. Она повторила про себя это имя: Майя.

Когда Элли и Фергюс ушли с приема после концерта, опустив в ящик для пожертвований купюру в сто иен, над садом уже сгущались сумерки. Они молча шли рядом. Элли вдыхала прохладный воздух, наполненный спокойствием, какое опускается на город в промежутке между закатом и полной тьмой.

Около особняка в западном стиле она увидела, что охранник на ступенях исчез, а дверь здания плотно закрыта, хотя сквозь ставни на окнах виднелись полосы света. На мгновение Элли показалось, что изнутри доносится неясный и отдаленный шум, похожий на чей-то крик. Очертания незажженного каменного фонаря под кедром выглядели в полумраке гротескной приземистой человеческой фигурой.

Фергюс обнял ее за плечи и сказал:

– Вот видишь. Надежда есть. Мы добьемся своего. Добьемся вместе, преодолеем все трудности.

Ей передалось тепло его тела, они вышли из ворот и снова погрузились в шум и хаос Токио.