Молодая женщина сидела на деревянном стуле в неопрятной кухне гостевого дома «Сайсю» и кормила грудью младенца. На плечо она накинула полотенце, его складки частично скрывали ее полуобнаженную грудь и пушистую головку ребенка.

Хаос на кухне, как быстро понял Дзюн, царил только с виду. На самом деле все было таинственным образом упорядочено. Полки заставлены банками, бутылочками с маслом, соевым соусом, пастой чили и другой неизвестной ему всячиной, на деревянном столе были разбросаны луковая кожура и частично нарезанный лук-шалот. На плите, казалось, постоянно кипели два массивных почерневших котла, а во всех уголках под столами и стульями лежали мешки с рисом и мукой. Но когда приходило время готовить завтрак или ужин для непонятно скольких людей, набившихся в комнаты гостевого дома, хозяйка, миссис Коно, и ее немногословная помощница всегда точно знали, где найти все необходимое, и за считаные минуты готовили удивительно вкусные блюда: куриную похлебку с маринованными огурцами или оладьи с зеленым луком.

Молодая женщина, кормившая грудью младенца, представилась Дзюну как Харуко, хотя он заметил, что госпожа Коно называла ее Чхонджа. Саму хозяйку дома все звали просто «бабушка Ко». Харуко, видимо, была внучкой сестры бабушки K°. Муж Харуко, как понял Дзюн, год назад вернулся в Корею, и с тех пор о нем ничего не было слышно, а сама Харуко недавно потеряла ребенка из-за скарлатины, поэтому у нее было грудное молоко. На щеке – большое родимое пятно, поначалу она показалась Дзюну застенчивой и даже угрюмой, но потом он с удивлением заметил, как нежно она пестовала малыша, гладила его по головке и мягко уговаривала взять грудь.

– Как зовут твоего малыша? – спросила бабушка Ко, когда впервые обнаружила младенца, лежавшего в синей сумке, и Дзюн наугад вспомнил имя своего одноклассника.

– Кунио, – сказал он. – Его зовут Кунио.

Так ребенок стал Кунио.

Когда бабушка Ко увидела ребенка, ее поведение резко изменилось. Суровую враждебность сменила материнская теплота. Она достала ребенка из сумки, вынесла его на задний двор, на скамейку у бака с водой, сняла с него грязную сорочку и подгузник. Потом попросила Дзюна вместе с ней порыться в шкафу в поисках чистого полотенца, которое сойдет за подгузник, а свою помощницу отправила за Харуко. Все это время она не переставала говорить, в основном обращаясь к малышу, но иногда и к Дзюну.

– Бедное дитятко, ты же умираешь с голоду! Что это за мать, ушла и оставила такую кроху? Когда он родился? Две-три недели назад, не больше. Как мать могла его вот так взять и бросить? Вы поругались или еще что? Ладно, теперь тебе уже лучше, верно? Вот так, малыш. Найдем кого-нибудь, кто принесет тебе что-то вкусненькое. Погоди, увидишь. Сейчас она придет.

Дзюн был совершенно ошарашен. Что он знал о младенцах? Смутно помнились времена, когда родилась его сестра Киё. Яркое пятно в памяти – его ревность по отношению к таинственной, извивающейся розовой сопернице, всецело поглотившей внимание его матери. Он боялся, вдруг бабушка Ко начнет задавать уточняющие вопросы насчет его якобы жены и рождения ребенка, но она, хоть и много спрашивала, времени ответить ему почти не давала. Она забыла, что грозилась выставить его в восемь утра. Похоже, он может здесь оставаться сколько угодно.

– Совсем крошка, – сказала кормилица Харуко, поднимая глаза от младенца, и застенчиво улыбнулась Дзюну, – такие чудесные серые глаза. Твоя жена иностранка?

– Наполовину русская, – ответил Дзюн.

– Должно быть, красавица.

Дзюн подумал о Лисе, когда видел ее живой в последний раз: она стоит далеко от края аэродрома и обнимает своего американского возлюбленного.

– Да, она была очень красивая.

Он тут же понял, что сказал о ней в прошедшем времени, но Харуко, кажется, этого не заметила.

Хотелось запомнить Лису улыбающейся, сияющей, полной жизни, как в ресторане «Сирокии», когда она наклонилась через столик, или в кафе при встрече с Крольчихой, а не мертвой, распростертой на полу спальни с распахнутыми налитыми кровью глазами. Он услышал отчаянный вопль и увидел тело Лисы почти одновременно, и какой-то ужасный миг его мозг был не в силах отделить одно от другого, хотя было ясно: взрослый так пронзительно кричать не может, тем более что Лиса явно была мертва. Он не сразу понял, что нарастающие вопли доносятся откуда-то из-за панельной обшивки комнаты.

Звуки быстро привели его к тайнику, он прижал руку к обшитой панелями стене и понял: одна секция вырезана и вынимается. В корзине для белья, в узкой нише лежал младенец – личико багровое, искаженное страданием. Там были спрятаны и другие вещи: стопка документов, пачка перевязанных ленточкой писем. Но Дзюн вытащил только корзинку с ребенком и вернул панель на место, остальное не тронул. Крики младенца поглотили все его внимание. Он думал только об одном: ребенка надо доставить в безопасное место. Вдруг убийцы вернутся? Они нашли, что искали, – или нет? Если искали тайник с бумагами, возможно, они ушли с пустыми руками. К счастью для себя, нападение на Лису и обыск в квартире малыш просто проспал. Подай он голос – и друзья полковника разобрались бы с младенцем безо всяких угрызений совести.

Когда Дзюн, не слишком церемонясь, запихивал младенца в синюю сумку, тот кричал и извивался в его руках с неожиданной силой, но едва он закрыл сумку и пошел вниз на улицу, как малыш на диво быстро затих.

* * *

На кухне гостевого дома «Сайсю» Дзюну было спокойно, не боязно, хотя и душновато, и в щели плохо пригнанных окон залетали мухи. Двое детей Харуко – девочка лет трех и мальчик лет пяти – играли в прятки: носились туда-сюда по кухне, хихикали и повизгивали от восторга, пока их мать нянчила маленького незнакомца.

– Гэн-чан, прекрати! – время от времени вмешивалась Харуко. – Тут же стол! Еще что-нибудь сломаешь – или порежешься.

Но настойчивости в ее словах почти не было, и укротить неистовую энергию детей удавалось лишь на несколько мгновений. Стоило матери отвернуться к младенцу, как они снова начинали беситься. К детям Харуко обращалась на японском, а к бабушке Ко больше на корейском, который Дзюн почти не понимал – если не считать отдельных слов, которые слышал от корейских семей на Карафуто, или когда «Цусима-Мару», на которой он плавал, причалила в Пусане.

В гостевом доме было еще человек восемь или девять, все мужчины, они мельтешили на кухне и в крошечной общей комнате, и Дзюну было трудно определить, кто тут гость, а кто сосед или член большой семьи бабушки K°. Никаких признаков дедушки Дзюн не заметил, но спросить, есть ли он вообще, стеснялся.

На третий день Дзюн оставил ребенка на попечение Харуко – бабушка Ко одолжила ему трехколесный велосипед с металлическим ящиком, закрепленным между колесами, и послала собирать по местным ресторанам объедки риса, перловки, корнеплодов и хлеба.

– Раз уж ты здесь, изволь сделать что-нибудь полезное, – сказала она.

У велосипеда шаталось переднее колесо, и ехать было трудно. Жара в августе стояла невыносимая, он весь вспотел. Но ему нравилось петлять по извилистым переулочкам, лавировать между уличными ларьками, смотреть на толпы детей, игравших в классики или бейсбол, на бочки с водой и гигантские кувшины с маринадами, стоявшие на углах ветхих домов.

В первом же ресторанчике, куда он заглянул, женщина в белом переднике за стойкой сначала подозрительно глянула на него, а потом позвала мужа, который вышел из кухни с обнаженным торсом, вытирая лицо драным полотенцем. Настоящий борец, подумал Дзюн, невысокий, на плечах пугающе играют мускулы. Хозяин сердито начал выслушивать объяснения Дзюна, но, поняв, что он от бабушки K°, расплылся в широкой улыбке. Он что-то крикнул в сторону кухни, и вскоре оттуда появилась босоногая девочка лет девяти-десяти с ведерком объедков, которые и высыпала в велосипедную тележку Дзюна.

Видимо, таким «сбором урожая» занимались многие: в нескольких ресторанах на вопрос Дзюна только пожимали плечами. «Опоздал. Уже все отдали. Приезжай завтра пораньше». Но когда ближе к вечеру – крутить педали на шатком трехколесном велосипеде стало совсем трудно – он вернулся в гостевой дом «Сайсю», в тележке собралась изрядная горка остро пахнувших объедков. Бабушка Ко наградила его улыбкой и дружески хлопнула по спине.

Дзюн помог ей выгрузить еду из велосипедной тележки в большие металлические ведра, через дом они пронесли их на задний двор, где куры в проволочной сетке скребли пыльную землю. Немного объедков досталось им, но большую часть разгрузили под деревянный навес в глубине двора. Едва они с бабушкой Ко вошли в пристройку, Дзюн учуял запах, который вернул его на Карафуто, где до войны их соседи Зимниковы в сарае гнали картофельный самогон. Конечно, в центре пристройки стояла большая эмалированная ванна, полная зловещей с виду коричневатой пены, а сбоку на газовой конфорке в огромной кастрюле готовилось овощное пюре.

– Лучшее марочное шампанское в пансионе «Сайсю», – подмигнув, сказала бабушка Ко.

Вечером Дзюн, сидя на полу за столом гостевого дома с полудюжиной мужчин, отведал «марочное шампанское», под закуску из тушеных свиных ножек и острых солений. Разговор за столом шел о профессиональной борьбе, о заключении перемирия между севером и югом Кореи и много еще о чем, что было Дзюну совершенно не ведомо. Маленький Кунио мирно спал в углу, в деревянном ящике, застеленном одеялом, не обращая внимания на крики, смех, а то и пение из-за обеденного стола. Варево отдавало керосином и было таким крепким, что обжигало рот.

Дзюн сидел тихо, прислушиваясь к гулу голосов, изредка улыбаясь шуткам, которые понимал лишь наполовину. Наверное, можно остаться здесь. Найти какую-нибудь работу – хотя бы частично легальную. Если в Токио и есть место, где можно укрыться от полковника Кэнона и его людей, то оно, конечно, здесь, в этих непроходимых переулках. Казалось, тут никого не волнует твое прошлое, твои документы, твое настоящее имя, если на то пошло. На всякий случай, появившись в гостевом доме «Сайсю», Дзюн назвался Саито Томио.

Но как быть с малышом? Ведь Харуко не будет заботиться о нем вечно. У нее со своими детьми забот хватает, надо зарабатывать на жизнь. Платить ей Дзюну нечем. Людей полковника он не боится, но ведь есть японская полиция. Бабушка Ко говорила, что иногда они сюда заглядывают, вынюхивают – нет ли нелегальных мигрантов или контрабандного алкоголя? Если найдут ребенка без документов, без матери и с безработным «отцом», который нигде не зарегистрирован, Кунио наверняка заберут и поместят куда-нибудь в детский дом.

Но один выход все-таки есть. Рискованный, конечно, но ничего другого ему в голову не приходило. Зато ребенок будет хоть как-то защищен. Эта идея возникла у него, когда в день смерти Лисы он издали наблюдал за ее домом, ждал, что произойдет дальше, и увидел, как по дороге пробежала миссис Раскин – он даже чуть не окликнул ее…

Один из мужчин постарше прервал его размышления; перегнувшись через стол, он попросил:

– Может, споешь нам что-нибудь? Твой черед.

Минуту поколебавшись, Дзюн своим пронзительным голосом запел «Катюшу». Оказалось, почти все эту песню знают, пусть и на свой манер, и вскоре все стали ему подпевать, хлопая в ладоши и стуча по столу. Дзюн ускорил темп, песня зазвучала быстрее, Кунио проснулся и начал подвывать, и песню заглушил общий хохот.

* * *

На следующий день Дзюн сказал бабушке Ко, что вечером собирается уходить. Он помогал ей лущить горох, сидя на кухне в чужой поношенной юкате – его единственная рубашка, которую хозяйка постирала, сушилась возле плиты.

– Тебе есть куда пойти? С тобой и с ребенком все будет хорошо? – спросила она, и Дзюн понял: уговаривать его остаться она не будет. Да, она человек гостеприимный, но у нее и Харуко полегчает на душе, когда незваные гости исчезнут. Ведь у ее семейства своих забот хватает.

– Все у нас будет хорошо, – заверил ее Дзюн. – Неподалеку от Симбаси живет моя тетка. На первое время поможет.

– А что твоя жена? – спросила бабушка Ко. – Есть надежда, что она вернется?

– Сомневаюсь, – сказал Дзюн. – Нет. Вряд ли она вернется.

– Глупая женщина, да? – усмехнулась бабушка Ко. – Не переживай. Ты же красивый малый, найдешь кого-нибудь получше.

Она хотела дать ему корзинку для ребенка, но он сказал, что ему удобнее с синей холщовой сумкой. Размер подходящий, можно застегнуть на молнию, оставив малышу небольшую щель для воздуха, если пойдет дождь. К тому же сумка не так заметна, хотя об этом он не сказал. Кто знает, как все сложится, когда он доберется до места.

Начало темнеть, он переоделся в свою почти высохшую рубашку и студенческую форму, оплатил жилье и простился с бабушкой Ко и Харуко.

– Не знаю, как вас благодарить, – сказал он. – Что бы я без вас делал?

Пришла пора прощаться, и ему вдруг расхотелось уходить, но менять что-то было уже поздно. В глазах Харуко мелькнули слезы, когда она нежно поцеловала Кунио в лоб.

– Как устроишься, приходи нас навестить, и малыша возьми, – сказала бабушка Ко.

– Обязательно, – обещал Дзюн, хотя был почти уверен: больше они не увидятся.

Он поклонился, махнул на прощание рукой и, перекинув сумку через руку, пошел в сторону города.