Лежа ночью на футоне, Элли чувствовала, как непривычно напряжен Фергюс, он словно одеревенел. Вытянулся на спине и молча смотрел в темноту. Элли хотела утешить его, но так устала, что нужные слова не шли в голову. На удивление, она заснула довольно быстро и проспала до восьми – ее донимали тревожные сны, но, проснувшись, она тут же их забыла.

Открыв глаза, она поняла, что Фергюс уже встал. Из гостиной доносились его шаги и шипение чайника на плите. Несколько секунд ей казалось, что впереди – обычный день, она будет готовиться к урокам английского, потом планировать поездку в детский дом. Но тут к ней вернулись события прошлого вечера, и ее словно ударили под дых.

Она медленно встала, поправила поясок своего летнего юката и прошла в гостиную – за столом сидел Фергюс и внимательно смотрел на снимок у себя в руках. Сначала Элли подумала, что это фотография Виды. Но когда она подошла, положила руки на плечи Фергюса и стала нежно массировать его шею в знак утешения, поняла: перед ним не фотография убитой. Это был один из снимков, сделанных Видой в Китае, – с темным отпечатком большого пальца в углу.

– Я думала, ты отдал снимки полиции, – сказала она, удивленная и растерянная.

– Этот не отдал. – Голос Фергюса звучал нерешительно. – Про этот… забыл.

– Забыл?

– Да. Честно, Элли. Я вытащил его из пакета, хотел посмотреть в такси по дороге к Виде. Когда такси остановилось, сунул снимок в карман, а потом мне уже было не до него.

– Лучше скажи об этом полиции. Передай им этот снимок, прошу тебя. Чем быстрее, тем лучше.

– Не знаю, – сказал Фергюс. – Так ли это важно? У них есть два других, на них почти то же самое, что на этом.

Элли задумалась: он не хочет снова общаться с полицией или это просто желание журналиста придержать все, что поможет слепить хороший материал для статьи? Или дело в том, что этот снимок и маленькая фиолетовая книжечка со стихами – единственное, что осталось у него от Виды?

Она глянула через его плечо на снимок. Японцы в военных фуражках с козырьком, китаец в панаме. Лица разглядеть трудно.

Она хотела поспорить с Фергюсом, уговорить его – будет спокойнее, если он отдаст эту фотографию в полицию. Но вдруг в голову пришла еще одна тревожная мысль.

– Фергюс, – воскликнула она, – а как быть с Тедом? Кто ему расскажет о том, что случилось?

Перед ней возникло лицо Теда, когда он сидел в этой комнате месяц назад, явно опечаленный тем, что должен покинуть Японию и Виду. Бедный Тед. Смерть Виды будет для него тяжелым ударом.

– У тебя есть номер его телефона? – спросила она. – Наверное, телефон есть дома у его родителей.

– Господи! Ты права. Конечно, надо немедленно с ним связаться. Хорошо, что вспомнила. Но его номера телефона у меня нет, есть только адрес. Пошлем ему телеграмму. Сделаешь, Элли?

Для похода на почту Элли повязала на голову свинцового цвета платок, подарок мамы на последний день рождения, а рот прикрыла марлевой маской, будто страдала от летней простуды. К счастью, фотографов возле дома не было, но с этой публикой надо держать ухо востро. Она помнила забавные истории, какие любил рассказывать Фергюс и его друзья-журналисты, как они подкарауливают политиков или звезд, замешанных в скандалах: снимают их в неловких обстоятельствах, ловят с гадкими ухмылками или хмурыми лицами. До сих пор она всерьез не задумывалась, каково это – быть жертвой такой игры.

В киоске возле почты на металлическом стенде лежала подборка утренних газет. Элли быстро проглядела их и тут же отвернулась, увидев свою с Фергюсом фотографию на первой полосе «Токио таймс». Два испуганных кролика, попавших в свет фар грузовика. «Иностранный журналист допрошен по делу об убийстве женщины», – гласил заголовок. Элли слегка затошнило.

Опустив голову, она поспешила на почту, подбирая нужные слова для телеграммы. Как сообщить о беде горсткой телеграфных слов? В конце концов она выбрала такой текст: «Трагическая весть. Вчера умерла Вида. Пожалуйста, позвони в Токио 560278. Наши соболезнования. С любовью, Фергюс и Элли».

Когда она вернулась домой, Фергюс был наверху, в своем кабинете, где обычно стучал на пишущей машинке, а в гостиную спускался ненадолго – поесть и вздремнуть. Спрашивать, что он пишет, она не любила.

Элли прокручивала в голове слова, какие скажет Теду, когда тот позвонит. Звонки раздавались все время, но это были редакторы и журналисты – коллеги Фергюса, а вот звонка из Америки не было.

* * *

Выйдя на маленькой железнодорожной станции в Ойсо, Элли сразу ощутила близость моря. Сам залив был не виден, но от него исходил аромат соли и водорослей, дополнявший этот летний солнечный день. Во время долгой дороги из Токио она наблюдала за семьями, что с восторгом ехали к морю, и была готова представить себя одной из них – беззаботной горожанкой, собравшейся на пляж.

Ей требовалось сменить картинку. Последние три дня она не могла выбросить из головы Виду, тщетно пытаясь отогнать образы, непроизвольно всплывавшие на поверхность ее сознания: лицо в пятнах, запутавшийся в длинных черных волосах шнур… Фергюс в первый день после смерти Виды полностью ушел в себя, зато потом не мог говорить ни о чем другом. Его мучал страх, что причиной ее смерти каким-то образом стала его статья, он постоянно возвращался к этой теме, как Элли ни пыталась его успокоить.

– Ты не виноват. Конечно, не виноват, – повторяла она.

На самом деле она тоже задавалась вопросом – нет ли тут какой-то связи? В интервью Фергюсу Вида откровенно рассказала и о зверствах японских войск в Китае, и о жестокости китайских революционеров, вызывавшей у нее растущую тревогу. Эти комментарии могли прогневить любую из сторон.

Что, если ее смерть как-то связана с ее участием в политической жизни здесь, в Японии? Или с чем-то более личным? Возможно, Вида враждовала со своей семьей. Так или иначе, убийцы явно что-то искали, и прошлой ночью Элли вдруг проснулась от панической мысли: что, если опасность угрожает им с Фергюсом? Ведь злосчастная фотография все еще у них. Когда наутро Фергюс проснулся, она взяла с него слово: он отнесет фотографию в полицию.

Тем временем Элли отчаянно пыталась избавиться от мрака, явно поселившегося в ее душе. Ледяная тьма депрессии была ей хорошо знакома, и погружаться туда снова она не хотела. Чтобы отвлечься от тягостных мыслей, она решила еще раз повидать Майю, пусть совсем ненадолго. Никакого вреда от этого не будет. Вид спокойного, беззащитного детского личика укрепит ее решимость. Чем больше Элли об этом думала, тем больше надеялась, что ничего не потеряно. Да, их фото попало в газеты, но разве они стали из-за этого преступниками? Их никто ни в чем не подозревает. Хорошо, их лица появились в газетах – неужели из-за этого им не позволят стать родителями? Нет, так просто от мечты об удочерении она не откажется.

От станции до детского дома – всего несколько минут, дорогу Элли помнила с прошлого визита. Она узнала магазин с купальными шапочками, жестяными ведрами и лопатами в витринах. На другой стороне дороги возвышался высокий скалистый обрыв. Элли пошла по дороге вдоль основания скалы, добралась до темного проема, издалека похожего на вход в пещеру, – это был туннель под отвесной скалой, выходивший с другой стороны прямо в пышный сад детского дома. Она вспомнила, с какой надеждой и волнением шла по этому туннелю в первый приезд. Как Алиса в Стране чудес – темный проход вел в волшебный мир. Но сейчас она чувствовала себя иначе – усталость, в голове туман. Конечно, виной тому стресс и потрясения последних дней. На середине темного туннеля ей ни с того ни с сего стало страшно – вдруг, дойдя до конца, она окажется в совершенно незнакомом месте? Детского дома нет, вокруг какой-то странный и опасный мир.

Но нет, детский дом был на месте. Туннель выходил на калитку, за которой ослепляла зеленью лужайка. Калитка, высотой до пояса, была заперта на железный замок. На лужайке по ту сторону росли кусты азалий и высокие кедры, бросавшие на траву пятна теней. В тени одного такого дерева сидела женщина в белой форме и читала историю о кролике на Луне группе из пяти малышей, сидевших на лужайке возле ее ног. Майи среди них не было, но дети на мягкой траве, с интересом и удивлением внимавшие взрослому, – было в этом что-то умилительное и чарующее. Элли не стала прерывать рассказ, подождала, когда наставница закончит, и лишь потом обратилась к ней:

– Здравствуйте. Можно поговорить с матроной, если она свободна? Меня зовут Элли Раскин.

Женщина удивленно подняла глаза.

– У вас назначена встреча? – спросила она.

– Нет, – ответила Элли, – но матрона меня знает. Я уже была у вас по приглашению мадам Савады. Я хочу повидать одну из ваших девочек. Майю.

Женщина поднялась со своего места и решительно обратилась к старшему из детей:

– Все сидят на месте. Хиро-кун, ты понял? Следи за остальными. Можете играть на лужайке, но на дорожки не выходите. Я пойду в дом, позову матрону. Через пять минут вернусь.

Ожидая возвращения женщины, Элли стояла за воротами и наблюдала за детьми. Они вели себя на удивление смирно. В лагере Татура для интернированных, где она преподавала во время войны, дети неизменно буянили, визжали, смеялись, бросались свернутыми в комочки листами бумаги, стоило учительнице повернуться спиной. Но эти дети тихо сидели на своих местах на лужайке, сосредоточенно играя с парой игрушечных джипов, которые они катали туда-сюда по траве. Когда самый маленький ребенок, румяный двухлетний малыш с розовыми щечками, хотел выхватить джип из рук своего товарища, мальчик по имени Хиро вмешался, вернул игрушку ее законному владельцу и комично, по-взрослому, объяснил нарушителю:

– Нет, Ма-чан. Твоя очередь еще не подошла. Каждый ждет своей очереди.

Наконец, в сопровождении женщины появилась матрона, она торопливо шла через лужайку, и чары сами собой разрушились. Лицо матроны выглядело раскрасневшимся и взволнованным, и Элли стало ясно: приехав без предупреждения, она совершила серьезный промах.

– Миссис Раскин, – сказала матрона, запыхавшись, – жаль, что вы не предупредили нас о своем визите. Мы бы лучше подготовились, и я избавила бы вас от напрасной поездки.

Она повозилась с ключом в замке и открыла скрипучие ворота.

– Почему? Разве сегодня нельзя встретиться с Майей? – спросила Элли, испытав укол разочарования. Матрона явно была смущена – но почему?

– К сожалению, нельзя. Пожалуйста, идемте в дом, присядем. Там и поговорим.

– Простите, что я вот так, наскоком, – смущенно сказала Элли. – Не хотела причинять вам неудобства. Но вижу, что застала вас в неподходящий момент.

– Не страшно, это пустяки, – официально, даже не улыбнувшись, произнесла матрона.

Она провела Элли через сад к боковой двери в маленькую гостиную, окна которой выходили во двор, окруженный зарослями высокого бамбука. Элли неловко села за стол в центре комнаты, а матрона стала к ней спиной, чтобы налить воду из металлического термоса в чайник.

– Мы бы, конечно, сообщили вам заранее, – сказала матрона, – но это случилось только позавчера, так что у нас не было времени.

– Не понимаю, – сказала Элли. – Что именно случилось?

– К сожалению, Майи больше с нами нет.

Матрона повернулась к Элли и налила в ее чашку бледно-золотистый чай. На лице женщины Элли прочитала искреннее сочувствие и ужаснулась тому, что последует дальше.

– У матери Майи, судя по всему, появились деньги. Разумеется, я не вправе разглашать все подробности, но в любом случае у нее теперь своя квартира, и она решила, что девочка может жить с ней. Она приехала сюда позавчера – забрать дочь. Я понимаю, вы разочарованы, ведь вы с мужем так хотели удочерить девочку. Но вы наверняка поймете: в конечном счете так будет лучше для всех.

* * *

Дома, после долгой поездки из Ойсо, Элли налила себе большой стакан виски со льдом, села на диван в гостиной и стала, потягивая напиток, ждать возвращения Фергюса из пресс-клуба. Надо держать себя в руках, дождаться Фергюса и поговорить с ним. Он утешит ее. Скажет, что еще не все потеряно. Ведь это он сказал: «Мы добьемся своего вместе, как бы трудно ни было». Они найдут выход.

Отказаться от мечты ввести Майю в их семью – это ужасный удар, но, в конце концов, матрона права. Конечно, ребенку лучше со своей настоящей матерью, которая наверняка ее любит и будет заботиться о ней. «Надо же быть такой самонадеянной, – с горечью подумала Элли, – воображать, что я буду лучше родной матери». Впрочем, потерю Майи можно пережить. Они найдут другого ребенка, которому будут нужны еще больше.

Наконец, Фергюс вернулся – он ворвался в комнату в гневе и захлопнул за собой дверь.

– Как они могут! – воскликнул он в ярости, едва войдя в комнату. – Как так можно?

– Могут что? Ты о чем? – спросила Элли, сразу отвлекшись от своего горя.

– Редакторы. Руководство. Дункан Кромер, черт его дери, и все его политбюро. Они переводят меня. Хотят отправить в Гонконг. Только Гонконга мне не хватало!

– Насовсем? – спросила Элли.

– Ну, как минимум на пару лет. «Сейчас главная арена событий – Китай». Это сказал мне святой Дункан. И все потому, что я говорю по-китайски. Мол, там от меня будет больше пользы. Идиоты. Они знать не знают, что китайский в Гонконге – это совсем не тот язык, на котором мы говорили в Шанхае.

Он уселся рядом с Элли, заметил на столе бутылку виски и протянул руку за стаканом.

– Но мы не можем уехать из Японии! – воскликнула Элли, слыша панику в своем голосе. – Не сейчас. Я должна быть в Токио, рядом с мамой. Я не могу бросить ее в таком состоянии. И…

Она хотела объяснить про Майю, но не решилась.

На миг она остановилась, осмысливая суть услышанного.

– Это из-за Виды, да? – тихо спросила она. – Из-за допроса в полиции, из-за твоей фотографии в газетах? Они хотят выпихнуть тебя из Японии как можно скорее?

Фергюс поставил бутылку виски на стол и кивнул.

– Да. Я тоже сразу так подумал. Они это, понятное дело, отрицают. Мол, это их «новая редакционная стратегия», – какая стратегия? Конечно, это из-за Виды. Зачем им такая головная боль? Не удивлюсь, если в ее убийстве они подозревают меня.

– Что за глупости! – воскликнула Элли. – Никто тебя не подозревает. Другое дело, что им не нужны проблемы с японскими властями. Когда они просят тебя уехать? Ты можешь их как-то переубедить?

Она поднялась, взяла стакан Фергюса и высыпала туда оставшийся лед из холодильника.

– Хотят, чтобы я был в Гонконге к концу месяца. Не знаю. Могу, конечно, поговорить прямо с Дунканом. Объяснить твои обстоятельства и все такое. Дело не только в твоей матери. А удочерение? Как быть с удочерением?

Именно сейчас надо сказать, что Майи больше нет. Но Элли просто сидела рядом с ним и сочувственно кивала, пока он клял своих работодателей. Они допили бутылку виски и принялись за другую.

Гонконг. Фергюс бывал там раньше, но Элли об этом городе имела смутное представление. Она помнила фото или гравюру, которую где-то видела, – закат в Гонконге: здания на крутых скалистых холмах, гавань, джонки с прямыми парусами. Выглядело довольно привлекательно, хотя изображение было старым и выцветшим. Возможно, теперь Гонконг совсем другой. И могут ли они стать приемными родителями там? Возможно, по британским законам это будет даже проще. Она только-только свыклась с Токио. Кажется, осела здесь – и снова менять жизнь, начинать все сначала на новом, совершенно незнакомом месте?

– Наверное, я могу уйти на вольные хлеба, – предположил Фергюс. – Послать их к черту и просто остаться здесь, с тобой.

Элли обняла его за плечи.

– Благослови тебя Бог за эти слова, – сказала она, – но вряд ли из этого что-то выйдет. Ты лучше других знаешь, как трудно зарабатывать на жизнь свободному художнику. Ничего, что-нибудь придумаем. Можешь переехать в Гонконг первым, а я приеду потом, когда…

Ее голос прервался. Сказать «когда мама умрет» у нее не поворачивался язык, но на самом деле так и было.

Постепенно Фергюс утихомирился, перестал что-то раздраженно бормотать. Они обнялись, потом он уснул прямо на диване, а Элли, оставив его, пошла в спальню.

* * *

Она проснулась с головной болью и кислым привкусом во рту. Фергюс уже ушел, и она, к счастью, успела убрать со стола стаканы и бутылки, когда в дверях появились двое полицейских – толстяк, который делал записи во время их беседы, и еще один молодой человек, которого она раньше не видела.

Поначалу она решила, что они пришли за фотографией, все еще лежавшей где-то в доме, хотя Фергюс обещал отнести ее в полицию. Но потом поняла – дело не в этом. Про еще одну фотографию полиции никто не говорил – как они могли догадаться?

Полицейские вежливо поздоровались с ней, сняли обувь и головные уборы и со смущенным видом молча остановились в гостиной, сложив руки перед собой. В голове Элли мелькнула ужасная мысль: они хотят сообщить о еще одной насильственной смерти. Что-то случилось с Фергюсом… или Кеном?

Но толстяк какое-то время разглядывал комнату, а потом дружелюбно заметил:

– Хорошие здесь дома, верно? Построили сразу после великого землетрясения в Канто. До войны тут неподалеку жили мой брат с невесткой. Но когда начались бомбежки, они переехали. Сейчас они в Нагое.

Элли в замешательстве уставилась на мужчин. Ведь они пришли не затем, чтобы поболтать об архитектуре района? Она бросила нервный взгляд на стол и с облегчением увидела: фотографии там нет. Наверное, Фергюс унес ее в кабинет. Она задумалась: вдруг полицейские захотят обыскать дом? И если окажется, что в деле об убийстве она скрыла важную улику, какое ее ждет наказание?

– Пожалуйста, присядьте, – сказала она вслух. – Чай? Или что-нибудь холодное?

– Если можно, холодное, – ответил толстый полицейский. Она достала из холодильника бутылку «Кальписа», немного холодной воды и села напротив них. Полицейские потягивали беловатый напиток и с нескрываемым любопытством оглядывали комнату.

– Муж сейчас на работе, – нарушила молчание Элли. – Я могу вам чем-нибудь помочь?

– Надо кое-что выяснить, – сказал толстый полицейский. Он достал из кармана носовой платок и вытер вспотевший лоб. – Жара в это время года – просто беда. Согласны? – добавил он извиняющимся тоном.

Тот, что помоложе, почти подросток – на щеках еще виднелись шрамы от угревой сыпи, – достал блокнот и карандаш.

– Насколько мы знаем, во время войны вас интернировали в Австралию, а потом вы репатриировались в Японию, – он заглянул в свой блокнот, – четырнадцатого марта сорок шестого года.

– Все верно, – сказала Элли. Они явно времени даром не теряли, подготовились хорошо.

– Ваша девичья фамилия – Макферсон. Ваш отец был англичанин?

– Шотландец, – уточнила Элли.

– А вашу мать зовут… Танака Риэ. Она японка.

– Теперь она тоже Макферсон, – сказала Элли как можно спокойнее, – но при рождении она была Танака Риэ. – Ей хотелось сказать: «К чему все эти вопросы? Разве быть наполовину японкой – это преступление?»

Но полицейские, похоже, удовлетворили свое любопытство по поводу ее прошлого и перешли к другим темам.

– Вы говорили, – сказал толстый полицейский, – что обедали с мисс Токо в Канде, в… – он сделал паузу, и молодой человек, сверившись с блокнотом, закончил за него:

– В начале июня.

– Верно.

– Точную дату помните?

Элли задумалась, а затем сказала: «Минуточку». Ее маленький ежедневник лежал на скамейке в кухне. За последнюю неделю она ничего в него не писала.

Взяв его в руки, она задумалась: вдруг полицейские попросят прочитать ежедневник и найдут там что-то подозрительное? Но, похоже, их интересовала только дата.

– Третьего июня, – сказала она, не читая вслух то, что было написано дальше. «Обедала с Видой в Канде. Странная женщина».

– И как вам тогда показалась мисс Токо? Не выглядела, скажем так… нездоровой?

Элли уставилась на них.

– Не совсем понимаю, что вы имеете в виду, – сказала она. – Насколько я помню, с ней все было нормально. Трудно сказать. Поймите, я ее почти не знала. До этого мы встречались лишь однажды, мельком, на вечеринке в прошлом году. Мне показалось, что с ней все хорошо. Веселая такая. Даже счастливая.

Куда они клонят? Вряд ли думают, что Вида умерла естественной смертью или покончила с собой.

– О чем именно вы говорили во время этой встречи? – спросил тот, что постарше.

Элли на мгновение смолкла – деликатную тему фотографий затрагивать не надо. Тщательно подбирая слова, она сказала:

– Мы говорили о ее псевдониме. По ее словам, псевдоним предложил ее друг. Что-то она рассказала о своей жизни в Китае, на самом деле, совсем немного. Больше мы говорили о положении в мире. Вида, то есть мисс Токо, сказала, что боится атомной войны. Мне показалось, что это сильно ее беспокоит. Она сказала, что видела слишком много войн на своем веку.

– Может, ее беспокоило что-то конкретно?

– Я этого не заметила, – ответила Элли. Она вдруг вспомнила, как Вида возила по тарелке несъеденный рисовый омлет.

Полицейский постарше внимательно оглядел свои ноги в чулках и продолжил:

– Дело в том, что мы получили предварительное медицинское заключение о состоянии тела мисс Токо.

Элли похолодела. Только не это, не надо, молча взмолилась она. Только не говорите мне, что ее изнасиловали.

Но полицейский сказал:

– Медицинское заключение показало: незадолго до смерти мисс Токо родила ребенка. Примерно за неделю до этого. И нам интересно, знаете ли об этом факте вы или ваш муж.

Элли уставилась на него в немом изумлении, и он добавил:

– Мы думали, вы знаете что-то, что может нам помочь. Нам нужно выяснить, где сейчас ребенок. Знаете кого-нибудь, кому можно доверить уход за младенцем?

– Нет-нет. Я понятия не имела…

Полицейский достал карточку с адресом и номером телефона полицейского участка, нацарапал внизу свое имя – старший констебль Мита – и протянул ей.

– Если что-то вспомните, пожалуйста, позвоните по этому номеру, – сказал он, поднимаясь.

Уже около двери он обернулся и добавил, словно спохватившись:

– Нам, конечно, надо выяснить, кто отец ребенка.