– Он твой? – спросила Элли, когда Фергюс сидел за столом и завтракал ломтиком арбуза. Она не спала всю ночь, собираясь с духом, чтобы задать этот вопрос. Задавать его не хотелось. Уж больно нелепый, кто знает, какая будет реакция. Но если не спросить, этот вопрос так и будет висеть тяжелой ношей.

– Ты про что? – ломтик арбуза застыл в руке Фергюса, не добравшись до пропитанного соком рта.

– Про ребенка, – сказала Элли. – Ребенка Виды. Его отец, случайно, не ты?

– Нет! – Слово вылетело из него пулей, лицо Фергюса залилось густой краской. – Что у тебя в голове, Элли? Как ты вообще можешь такое спрашивать? Наверняка это ребенок Теда. Чей же еще?

Но в его вспышке гнева прозвучала какая-то нервная нотка, и она услышала, как дрогнул его голос. Она ждала, и он отвернулся.

После долгого молчания он тихо сказал:

– Это было один раз, Элли. Клянусь. Только один раз.

– Когда? – Она тоже говорила тихо и нарочито спокойно.

После паузы он сказал:

– Кажется, в апреле. Так что я не мог… Видимо, она уже была… Господи, Элли, прости меня. Что-то на меня накатило. Сам не знаю, почему я это себе позволил. Ты знаешь, я никогда никого не любил, кроме тебя. И никогда не буду. Это было просто… не знаю… Что-то в ней такое…

Он встал, вытер арбузный сок о рубашку и подошел к ней, желая обнять, но она подняла руку.

– Не надо, Фергюс, – сказала она. – Не сейчас. Просто дай мне время. Мне надо подумать. Нам надо подумать. Мы должны поговорить с Тедом. Ведь кто-то знает, что случилось с этим бедным ребенком.

Она вдруг подумала о Доме Элизабет Сондерс, об историях, которые услышала во время своего первого визита: в конце туннеля, соединявшего их сады с внешним миром, сотрудники дома не раз находили маленькие свертки – младенцы, брошенные отчаявшимися матерями. Могла ли Вида сделать что-то подобное? Конечно нет. Чтобы Вида отдала своего ребенка, тем более в христианское благотворительное заведение? Нет, исключено.

В любом случае обсуждать это с Фергюсом она сейчас не хотела. Сейчас она вообще не хотела с ним разговаривать. Надо побыть одной, подумать, разобраться в безнадежном клубке чувств, грозившем целиком опутать ее…

– Пожалуйста, Элли, – говорил Фергюс. – Пожалуйста, прости меня. Я люблю тебя. И сделаю все, чтобы загладить вину.

Она отвернулась и начала убирать со стола.

– Оставь, Фергюс. Говорить об этом сейчас я не хочу. Уходи. Иди на работу.

Это прозвучало холодно и фальшиво, даже для нее самой, как в каком-нибудь жутком голливудском фильме.

Он замешкался, словно хотел сказать что-то еще, но в конце концов просто подхватил свой рюкзак и надел туфли.

– Я люблю тебя, Элли, – повторил он и вышел из дому.

Только когда он ушел, она поняла, почему сжались мышцы ее горла и перехватило дыхание. Не гнев, не ревность, не чувство измены – это было что-то другое. Это была печаль… разочарование. На миг ей отчаянно захотелось, чтобы отцом ребенка оказался Фергюс. Это дало бы ей надежду.

* * *

Телефон, наконец, зазвонил около четырех часов дня.

Подняв трубку, она услышала треск, и незнакомый голос оператора спросил:

– Я говорю с миссис Фергюс Раскин? – На ее положительный ответ она услышала: – Вам звонят из Соединенных Штатов. Говорите, абонент.

Первое, что спросил Тед:

– Элли, что случилось с ребенком?

– Ты знал о ребенке? – спросила Элли и тут же поняла, как нелепо прозвучали ее слова.

– Конечно, знал. Поэтому и не хотел уезжать. Хотел быть с Видой и нашим ребенком, но она сказала, что справится сама. Что готова сама воспитывать ребенка. Что произошло? – Его голос дрогнул. Ей пришлось напрячь слух, чтобы уловить его слова. – Мне сообщил знакомый из Госдепартамента. Рассказал о Виде, но ничего не смог сказать о ребенке. Ребенок тоже умер?

– Мы не знаем, что произошло, Тед, – сказала Элли. – Тело Виды нашел Фергюс, но ребенка не было. В полиции сказали, что она родила примерно за неделю до смерти. Она могла кому-то отдать ребенка – другу, родственнику, кому-то еще?

– Вряд ли, – сказал Тед. – Почти со всей своей семьей она порвала связь, кроме младшей сестры. Решила, что будет воспитывать ребенка сама. В традиционную семью она никогда не верила. И была полна энтузиазма. Ждала ребенка с нетерпением, несмотря на все трудности. – Казалось, его голос вот-вот сорвется, но он продолжал: – Не могу представить, чтобы она кому-то отдала ребенка.

– Но она никому не говорила, что ждет ребенка, – сказала Элли. – Почему? Выходит, никто, кроме тебя, даже не знал, что она беременна. Я могла бы понять при встрече, но не поняла. Мне это просто не пришло в голову, а Вида ничего не сказала.

Элли вспомнила: когда они обедали в Канде, ей показалось, что Вида выглядела не совсем так, как во время прежней встречи: лицо чуть полнее, тело более округлое. Теперь ясно, что струящиеся платья, какие Вида всегда носила, были лучшей маскировкой.

– Сочувствую, Тед. Мне страшно жаль, – сказала она. – Я подвела вас обоих. Надо было ей как-то помочь.

– Перестань, Элли. Ты ни в чем не виновата, – ответил Тед. – Я должен был ввести тебя в курс дела, но обещал Виде молчать. Она хотела держать свои новости при себе как можно дольше. Она ходила к гинекологу, ей помогала акушерка. Это мне точно известно. Акушерка и прислала мне телеграмму, что ребенок родился. Сказала, что все в порядке. Вида не хотела, чтобы кто-то знал о родах заранее. Я и сам это не очень понимал, но Вида привыкла все делать по-своему. На самом деле, это был своего рода страх – почти суеверный. По Виде не скажешь, что она суеверна, но иногда такое бывало. Ее лучшая подруга в Китае умерла при родах. На Виду это очень повлияло. Наверное, в каком-то смысле… она боялась поверить, что у нее будет ребенок, пока не увидит его и не возьмет на руки. – Он вдруг запнулся, потом поправился: – Не просто ребенок. Мальчик. Малыш.

– Мы сделаем все, чтобы помочь, Тед, – сказала Элли. – Если есть способ найти ребенка, мы его найдем.

Тут она вспомнила о Гонконге. Сказать Теду, что им самим, возможно, скоро придется покинуть Японию?

– Кто мог это сделать, Элли? – продолжал Тед. – Кто мог так ненавидеть Виду, чтобы убить ее? Я не перестаю ломать над этим голову. Столько опасностей было на ее пути, но она выжила. А сейчас, в Токио, в мирное время! Наверное, это как-то связано с ее прошлым, которое не давало ей покоя, вряд ли это случайный маньяк. Она помогала китайцам во время войны, многие японцы скажут – перешла на сторону врага. Но и на другой стороне у нее были довольно опасные связи. Старые друзья-коммунисты. Они ожидали от нее лояльности, хотели, чтобы она продолжала бороться за революцию, но ее одолевали сомнения. Мы много говорили об этом перед моим отъездом. Она сказала, что насмотрелась на насилие. И больше не хочет иметь с ним ничего общего. Не знаю. Бедная Вида. Не знаю, как буду жить без нее, Элли.

– Тед. Мы тоже приняли это близко к сердцу. Жаль, что ты не здесь, мы бы тебя поддержали лично. А так нас разделяет целый мир.

– Фергюс с тобой? – спросил Тед, и Элли впервые почувствовала злость на Фергюса. Как он мог предать своего лучшего друга? Как Вида могла предать человека, чьего ребенка носила? Но Тед сказал: Вида все делала по-своему. Она всегда жила по своим правилам. Дай Бог, чтобы Тед об этом никогда не узнал. Она, конечно, ничего ему не расскажет.

– Нет, к сожалению, – ответила она как можно спокойнее. – Уехал по делам. Через пару часов вернется, хочешь, попробуй позвонить позже. Хотя у вас сейчас глубокая ночь.

– Не важно. Я все равно не смогу уснуть. Я бы вернулся самолетом в Японию завтра, чтобы самому разобраться с этим кошмаром, но я даже этого не могу сделать.

– Почему? – спросила Элли. – Прилетай. Остановишься у нас. Мы сделаем все, что потребуется, Тед.

На линии что-то снова затрещало, и слова Теда было трудно уловить.

– Не могу, – только и услышала Элли. Потом что-то насчет того, что ему «не разрешат уехать из страны», и что-то похожее на «меня вызывают к макаке».

– Что? Не расслышала, – сказала Элли.

– Меня вызвали к Маккарти, – повторил Тед. – Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности.

– Господи! – воскликнула Элли. – Это то, что Фергюс называет судом Линча Джо Маккарти? Что им от тебя нужно?

– Ну, – сказал Тед, – вообще-то Маккарти к этому прямого отношения не имеет, но это все та же история насчет «красных под кроватью». Думаю, меня хотят расспросить о моем пребывании в Кембридже. Там я водил дружбу с несколькими леваками, полными завиральных идей, вот теперь и думают, что я коммунист. Возможно, из-за моих отношений с Видой тоже… Не знаю, чего они добиваются, да меня это не сильно волнует. Скрывать мне нечего. Но из страны сейчас улететь не могу.

– Бедняга Тед. Это ужасно. Что-то серьезное? Тебя могут арестовать? Все так плохо?

Она помнила, что Фергюс и Тед говорили об этой Комиссии, но о подробностях не имела ни малейшего представления.

– Просто я…

– Что? Тед! Алло? Ты еще там?

Она прислушалась к внезапной тишине, еще несколько раз неуверенно позвала Теда. Но их разъединили. Только тогда она поняла, что даже не спросила номер его телефона.

* * *

Ужин в тот вечер был безрадостным. Вернувшись с работы, Фергюс в знак примирения принес огромный букет розовых роз, перевязанный золотой лентой. Элли, пробормотав слова благодарности, запихнула их в вазу и небрежно поставила на стол. Иногда от его прямолинейности ее бросало в дрожь.

Она знала, что Фергюс мучается угрызениями совести и жаждет мгновенного прощения. Хочет, чтобы она вышла из себя и несколько минут ругала его, а потом обняла и разрыдалась и чтобы все стало как прежде. Но она не доставит ему такого удовольствия. Ее чувства переплелись в невообразимый клубок, распутать который пока не представлялось возможным. События последней недели выпили из нее все соки. В ней ничего не осталось. Она просто смертельно устала, думать на эту тему и тем более обсуждать ее у нее не было сил, поэтому они заговорили о телефонном звонке Теда.

– Тед сказал, что это мальчик. Акушерка прислала ему телеграмму. Жаль, что он и Вида не рассказали нам о ребенке раньше. Мы могли бы помочь. Знали бы, где теперь искать ребенка.

– Он сказал, как ребенка назвали? – спросил Фергюс.

– Не знаю. Забыла спросить. Мы заговорили о Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности, и тут связь прервалась. Что это значит, Фергюс? Зачем его туда вызвали? У Теда серьезные проблемы?

– Ничего не могу сказать. Надеюсь, что нет. Он принадлежал к одному из тех Кембриджских литературных обществ, где было полно коммунистов и сочувствующих, но в те времена коммунистической была, наверное, половина Кембриджа. И вообще это было давным-давно. А в придачу – его дружба с Видой…

– Думаешь, американцам есть дело до того, чем занималась в военном Китае японская поэтесса, говорящая на эсперанто?

– Без понятия. Иногда мне кажется, что вся эта шпиономания, страсть к выслеживанию предателей – не политика, а личное соперничество и вендетта. Но я не думаю, что у Теда много врагов. Надеюсь, все у него будет хорошо. Бедняга Тед…

Фергюс замолчал. Наверное, думает: не сказала ли она что-нибудь Теду о его отношениях с Видой? Нет, удовлетворять его любопытство она не будет.

Элли уже наполовину помыла посуду, а Фергюс удалился в свой кабинет, как вдруг появился под лестницей.

– Подойди сюда на минутку, Элли, будь любезна, – тихо сказал он.

Элли поднялась за ним в его каморку, где царил хаос и горела только лампочка на столе. Он подвел ее к окну и показал вниз на улицу.

– Как думаешь, что у него на уме? – пробормотал Фергюс.

Элли глянула в окно и увидела худощавого парня в расстегнутой студенческой куртке, который стоял возле их дома и курил сигарету.

Она сощурилась, пытаясь разглядеть лицо парня, и сердце в груди сжалось.

– Это он, Фергюс, – прошептала она. Она схватила мужа за руку. – Я видела этого парня у дома Виды в тот вечер, когда ее убили. Он сидел на скамейке с большой сумкой. И выглядел очень странно. Но это не все. Я почти уверена, что видела его раньше. Когда я столкнулась с Видой в Канде и мы вместе пошли на обед, он был там. Я почти уверена – это он. Наверное, он следил за ней. Возможно, он и есть ее убийца.

– Господи, – еле слышно произнес Фергюс. – Минуту назад он стоял прямо у нашей входной двери. Я думал, он позвонит в звонок, но он так и болтается на улице.

– Боже мой. Нужно звонить в полицию.

Элли молча побежала в гостиную – за карточкой, которую оставил толстяк-полицейский, старший констебль Мита. Вернувшись в кабинет, она стала набирать номер. Трубку не брали долго, но, когда на звонок ответили, она с облегчением узнала голос старшего констебля. По крайней мере, он поймет, о чем она говорит, не придется рассказывать все с самого начала.

– На улице у нашего дома топчется мужчина, студент, – сказала она. – Мне кажется, я видела его возле дома мисс Токо в тот вечер, когда ее убили. Он смотрит на наш дом, будто хочет что-то сделать. Пожалуйста, сейчас же кого-нибудь сюда пришлите.

– Хорошо. Понял, миссис Раскин, – лаконично ответил Мита. – Мы уже едем.

Она вернулась к Фергюсу у окна, и они стали смотреть на улицу, ожидая полицию. При свете луны они видели, как молодой человек беспокойно ходит взад-вперед, словно что-то хочет для себя решить. Один раз он глянул в сторону окна, и она увидела его лицо более отчетливо. Да. Очень похож на молодого человека, который сидел рядом с ней в книжном магазине «Лотос» и что-то писал в зеленом блокнотике. Но его лицо наполовину скрывала тень, и сказать наверняка она бы не решилась.

– Фергюс, – вдруг сказала она. – Помнишь, что Вида писала о мужчине на фотографии? «Он повсюду». Ведь так она сказала?

– Именно так.

– Что, если этот человек следил за ней не одну неделю? Может, она видела, как он наблюдает за ее квартирой? Может, именно это она имела в виду, когда говорила о мужчине на фотографии: «он повсюду»?

Фергюс уставился на нее, но покачал головой.

– Он не может быть мужчиной с той фотографии, – сказал он. – Если, конечно, она говорила о тех китайских снимках. Он же совсем молодой. Посмотри на него – в войну он был совсем ребенком.

Они разговаривали, а Элли прислушивалась – не загудит ли полицейская сирена? Но две машины, появившиеся в конце улицы, тихо заехали за угол, не объявляя о своем прибытии. И когда молодой человек их заметил, они были почти рядом с ним. Он бросился бежать вверх по склону в сторону Атагоямы, но было уже поздно. Трое рослых полицейских выскочили из машин и поймали его, не успел он добежать до конца улицы. Они схватили его за руки, завели их ему за спину и заковали в наручники. Как ни странно, парень почти не сопротивлялся. Оружия при нем, кажется, не было.

Одна из машин увезла молодого человека, и, как только она уехала, Элли выбежала на улицу. У капота второй машины стоял старший констебль Мита и что-то обсуждал со своим младшим напарником.

– Слава богу, вы так быстро приехали! – сказала Элли. – Не представляете, как мы вам благодарны.

Полицейский достал блокнот и снова начал ее расспрашивать.

– Раньше вы не сказали нам, что уже где-то видели этого молодого человека.

Старший констебль неодобрительно посмотрел на Элли, и она залилась краской.

– Знаю, – сказала она. – Просто я не была в этом уверена. Не могла вспомнить, где его видела. Он показался мне смутно знакомым, но я решила, что это мои фантазии. А когда увидела его сегодня – вспомнила. Могу сказать почти наверняка: именно его я видела в Канде, когда встречалась с Видой – госпожой Токо.

Полицейский кивнул, сделал несколько пометок и сказал:

– Пока все. Возможно, мы заедем завтра, если к вам будут еще вопросы.

Когда двое мужчин уезжали, Фергюс, тоже вышедший из дома, обнял Элли за плечи, и она не стала отстраняться. Они молча пошли к дому и уже собирались войти, как неожиданный звук заставил Элли вздрогнуть. Вглядевшись в темноту, она увидела большую синюю сумку, незаметно стоявшую за кипарисовым кустом неподалеку от их двери.