Вида Виданто смотрела в закопченное окно поезда – далеко на горизонте проявлялись вершины гор. Так было и в ее детстве, в другой эпохе и в другом мире. Кто первым увидит горные вершины за облаками? В эту игру они всегда играли с младшей сестрой Фумико. Раньше в этом соревновании участвовал и старший брат, Хадзимэ – до того, как пошел в кадетскую школу, а потом и в армию. Вида до сих пор помнила, с каким восторгом они играли в эту игру, вырвавшись из токийской духоты и скуки на лето в Каруидзаву.

Как только в поле зрения появлялись горы, их няня доставала корзинку для пикника и раздавала им рисовые клецки, чашки холодного пшеничного чая и по блестящему красному яблоку. Это был тот миг, когда они наслаждались полной свободой и могли забыть о том, что, едва приедут в загородный дом и встретятся с отцом, их снова ждет жесткий тюремный режим. Каждая минута распланирована. Нельзя тратить время впустую. Никакого безделья, никаких праздных мечтаний. Уроки каллиграфии, укладка цветов, уроки тенниса, уроки стрельбы из лука; семейные прогулки, когда дети молча идут за отцом, а тот каждый день ведет их, как ретивый сержант, по одной и той же скучной дорожке через лес. От них требовалось вести дневник и заносить туда восторженные впечатления от прошедших событий, перечислять свои спортивные достижения – эти записи отец в конце лета зачитывал вслух всем собравшимся.

Наверное, именно тогда, порой думала Вида, я впервые узнала, что такое двуличность.

Сегодня Вида купила на токийском вокзале ланч в пакете, но аппетита не было, и она осилила лишь несколько ложек риса. Ее Тенечек, как она любила его называть, сидел в дальнем конце вагона, и ей стало интересно, что он будет есть на обед. Впервые она заметила молодого человека около недели назад, когда он слонялся возле ее дома, а потом неловко нырнул в дверной проем, чтобы не столкнуться с ней, когда она выходила из соседнего магазина. Худощавый, всегда в одной и той же поношенной студенческой тужурке – его присутствие хоть и было странным, но скорее забавляло ее, нежели пугало. Кому так интересна ее жизнь, чтобы все время держать ее в поле зрения? У нее даже возникало искушение просто подойти к молодому человеку и заговорить с ним, но что-то подсказывало ей: это будет неразумно. Лучше пусть наблюдает за ней и думает, что она ничего не замечает.

На станции Каруидзава шансы Тенечка были равны нулю. Это пристанище в горах за последние двадцать лет изменилось и разрослось, но всё здесь она знала как свои пять пальцев. У выхода со станции ждал автобус до отеля «Мампей»; она забралась в него, заняла место у самого входа и терпеливо дождалась, когда Тенечек, укрыв лицо газетой, сел в автобус и пробрался на заднее сиденье. Как только водитель завел мотор, но еще не закрыл двери, Вида выскочила из автобуса и вклинилась в толпу школьников у входа на станцию, вспомнив, как в детстве играла в прятки. Она быстро прошла через пешеходный мостик на дальнюю сторону станции, там замедлила шаг и неспешно побрела по тропинке рядом с ровными зелеными дорожками поля для гольфа. Пару раз она останавливалась – проверить, точно ли оторвалась от преследователя, и лишь потом свернула на узкую дорогу, которая вела обратно на другую сторону железной дороги.

В Каруидзаве она петляла по знакомым улочкам, высматривая памятные места. Церковь Святого Павла с остроконечной крышей и причудливым шпилем все еще была на месте, но здание, где раньше находился их любимый магазин сладостей, теперь превратилось в дорогой антикварный магазин. В детстве этот городок всегда интриговал и волновал ее. Она наблюдала за иностранцами, которые съезжались сюда, спасаясь от летней жары Токио, – женщины в модных шляпках, мужчины в хорошо пригнанных походных костюмах, – и ей казалось, что она где-то далеко, может быть в Швейцарии или Богемии. Сейчас иностранцы по большей части походили на американцев, многие в военной форме. Здания словно уменьшились в размере, и казалось, что их расположение тоже изменилось, что вызывало смутную тревогу. Разумеется, изменился не город, а она сама. Та девочка и девушка были ей еще более чужими, чем блондинки в чайных магазинах по западной моде или солдаты в форме, гулявшие по середине дорог, словно у себя дома.

До места встречи было далеко, но пешие прогулки Виду никогда не пугали. Даже теперь, когда она стала быстрее уставать и задыхаться, ей доставляла удовольствие возможность пройтись по тропке, что мимо маленькой протестантской часовни вела в лес. По обе стороны, почти закрывая свет, вверх тянулись деревья. Эти леса она любила. Наверное, именно такие чувства посещают верующих, когда они попадают в один из великих европейских соборов. Тишина, древность, проникающий сверху свет, обыденное – груда сосновых иголок, торчащие из земли грибы – вдруг становится возвышенным. Высоко в ветвях деревьев пели птицы. Да, давно она здесь не бывала.

В Китае, особенно на острове Хайнань, она научилась ходить целыми днями, до полного изнеможения, терпеть пиявок и влажные тропические ливни, переходить реки по узким гниющим бревнам, спать свернувшись калачиком на полу в углу времянки с пальмовой крышей, просыпаться под причитания женщин, оплакивавших своих погибших мужей. Тед и журналист Фергюс, которому она о своем китайском прошлом поведала лишь частично, осыпали ее неуместными комплиментами, мол, она настоящая героиня, но на Хайнане она поняла, что ее возможности не безграничны. Знай она, что ей предстоит увидеть, она никогда не стала бы играть в революционные игры в надежде изменить мир.

Некоторое время тропинка в лесу тянулась вдоль речушки, потом вышла на проселочную дорогу, которая вела к гостинице «Усуи» – месту встречи. Вида едва не прошла мимо – чуть заметный деревянный указатель перед подъездной дорожкой зарос колючками. Интересно, много ли здесь посетителей? Дорожка была узковата для машины и густо устлана сухими сосновыми иголками, заглушавшими шаги. Подходя к гостинице, все еще невидимой среди деревьев, Вида уже поняла, что скажет на встрече. Воспоминания о Хайнане помогли внести ясность.

* * *

Дверь гостиницы была открыта, но застеленный циновками коридор внутри был пуст. Окна закрыты ставнями, в здании темно.

– Добрый день, – позвала Вида. – Есть тут кто-нибудь?

Ответа не последовало, хотя ей показалось, что она слышит голоса из комнаты в дальнем конце коридора. Хозяин гостиницы, как ей сказали, был сочувствующим. Видимо, он и позволил им свободно пользоваться своими владениями. Она пошла по темному коридору, касаясь пальцами деревянной стены и думая: может, просто развернуться и уйти, вообще отказаться от встречи с ними? Она вполне может исчезнуть: переехать куда-нибудь на новое место, где им ее не найти, и никогда больше не встречаться с ними лицом к лицу. Но в глубине души она знала, что подлинный источник страха – это разбитые мечты, а от них ей никуда не убежать.

– Товарищ Вида! Наконец-то! – В дверном проеме появился мужчина с длинной бородой и в очках с роговой оправой. – Мы вас ждем.

– Извините, что задержала вас, товарищ Хасуда, – ответила она.

Она так и не поняла, была ли в словах книготорговца, употребившего слово «товарищ», нотка самоиронии или насмешки. Когда она произнесла в ответ это же слово, он искоса посмотрел на нее, возможно заподозрив сарказм либо решив, что с идеей о равных правах она заходит слишком далеко.

В комнате было еще двое: коренастый молодой человек в очках с толстенными стеклами и мужчина средних лет с морщинистым лицом фермера.

– Товарищ Дэн. Товарищ Ота, – представил Хасуда. Не настоящие имена, подумала Вида. Хотя это же они могут сказать о ней.

На низком столике посреди комнаты стояли бутылки с пивом, она бы с удовольствием выпила бокал, но не поддалась искушению и вместо этого подошла к крану, из которого потекла коричневатая струйка воды с привкусом железа.

– Вам известно, зачем мы здесь, – сказал Хасуда, когда она села на подушку за столом. – Это зреет уже давно. Чистки товарищей в школах, университетах, в профессиональной среде, негласная слежка, аресты по сфабрикованным обвинениям. Американцы показали свою империалистическую натуру во всей красе. Время стратегического сотрудничества, или как оно там называлось, закончилось.

Он говорил так, будто выступал на собрании. От нее явно ждали каких-то слов, но она промолчала.

– Мы хотим, чтобы вы примкнули к нам, товарищ Вида. Мы создаем базу неподалеку, в горах. Вы же хорошо знаете эту местность?

– Да, – с улыбкой ответила Вида. – У родителей здесь был дом, или, – она бросила взгляд на обветренное лицо товарища Оты, – даже летний дворец. Мы проводили здесь каникулы, когда я была ребенком, сюда же я ненадолго вернулась после окончания колледжа. Я хорошо знаю эту местность, хотя не бывала здесь много лет.

– Прекрасно. Мы все слышали о ваших необыкновенных достижениях в Китае. Вы одна из немногих в наших рядах, кто не понаслышке знает, что такое жизнь на переднем крае революции, – и ваш опыт бесценен. Нам срочно нужен человек, который возглавит работу с крестьянками, их надо убедить, что революция – это освобождение не только от патриархата, но и от землевладельцев, и от капиталистического гнета.

Дэн и Ота пока хранили молчание, и Вида задумалась: что они здесь, собственно, делают? Ота держал в узловатых пальцах бутылку пива и время от времени, слушая, делал глоток.

– Товарищ Хасуда, – заговорила Вида, тут же обнаружив, что ее сердце забилось быстрее, – мне лестно слышать, что вы так во мне уверены, но, боюсь, вы ошибаетесь. Посмотрите на меня. Я ни дня не работала в поле. Верно, мне пришлось пережить лишения на Хайнане, но это не значит, что я способна понять жизнь крестьянок и говорить с ними на понятном им языке.

– Прошу вас, давайте обойдемся без этого. У нас просто нет времени на подобные сомнения и самокопание, – от волнения голос Хасуды зазвенел. – Сейчас кризис. Посмотрите, что происходит со страной. Половина военных преступников вышла из тюрем, через год они снова будут сидеть в правительстве. Вы этого хотите? Хотите, чтобы Японию втянули в следующую мировую войну на стороне американцев? Так и будет, если мы не дадим отпор. И вы нам нужны, товарищ Вида.

Вида на мгновение замешкалась, вздохнула.

– Товарищи, – обратилась она ко всем, – я хочу быть с вами. Очень хочу. И ваш гнев и пыл мне понятны. Я никогда не предам вашего доверия. Но примкнуть к вам я просто не могу – у меня нет нужных навыков. И самое главное, у меня нет веры. Больше нет. Я бы хотела верить, что японские крестьяне вот-вот восстанут, как их китайские братья и сестры, и сбросят империалистическое иго, но, как ни стараюсь, не могу заставить себя в это поверить. Я смотрю вокруг и вижу, как люди наживаются на Корейской войне, – таких доходов у них не было никогда, – как хорошо стали жить фермеры. Я не говорю, что их не угнетают и не эксплуатируют. Конечно, угнетают. Но не думаю, что они восстанут и присоединятся к революции. Пожалуйста, – подняла она руку, когда Хасуда хотел ее перебить, – прошу, выслушайте меня. Я не пытаюсь разубедить вас в том, что вы считаете правильным. Я лишь говорю: чтобы присоединиться к вам, у меня нет нужной убежденности. Если соглашусь, то просто вас подведу. Свои возможности я знаю. У меня есть задача, которую надо выполнить. Точнее, две. Небольшие задачи, вероятно, вы не одобрите ни одну из них, но для меня именно они – способ помочь общему делу. Я должна идти своим путем.

Разумеется, они пытались ее уговорить. На это ушел целый час. Хасуда говорил все более витиевато и многословно. В какой-то момент в разговор вступил товарищ Дэн и высказался насчет надвигавшегося краха капитализма. Наверное, недавно из университета, подумала Вида. Она все ждала, что Хасуда коснется ее отношений с Тедом Корнишем. Эти отношения она никак не скрывала и была уверена, что книготорговцу о них известно. Она ожидала тирады о том, как развращают близкие связи с империалистами, но ничего подобного не последовало, и она была благодарна Хасуде хотя бы за это. В конце концов встреча завершилась, как в «Полых людях» Т. С. Элиота, – не взрывом, а всхлипом. Товарищ Хасуда, смирившись, пожал плечами.

– Конечно, Вида, это ваш выбор. – Судя по всему, она перестала быть «товарищем». – Я никогда никого не принуждаю вступить в наши ряды и всегда буду уважать то, что вы сделали для общего дела. Надеюсь, о своем решении вы не пожалеете. Изменить его еще не поздно.

– Если я его изменю, вы узнаете об этом первым, товарищ Хасуда, – сказала она с улыбкой.

* * *

Когда Вида вышла из гостиницы, дул легкий ветерок. Было слышно, как в кронах деревьев шипит ветер. Ветви вдруг хрустнули, она испуганно обернулась – пятнистый олень! Перепрыгнув через тропинку, он скрылся в зарослях.

Интересно, зачем они вызвали ее сюда, в глубь леса, ведь с тем же успехом могли провести этот разговор за чашкой чая в задней комнате книжного магазина «Лотос»? Неужели дело в том, что товарищ Хасуда любит играть в шпионов? Или, согласись она присоединиться к ним, они тут же отвезли бы ее в близлежащие горы, откуда планировали начать свою революцию? Она внутренне посмеялась над тем, что никто из них даже не догадался о самой насущной задаче, мешавшей ей вступить в их партизанский отряд. Витают в облаках, подумала она. Так высоко – не видят, что творится у них под самым носом.

Так или иначе, она успеет на поезд до Токио в четыре пятнадцать, если вернется на станцию сейчас. Но она повернула в другую сторону, дальше в лес. Каменные ворота и кованые железные ограды обозначали въезды в большие частные поместья, почти не видные за деревьями. Этой дорогой раньше она никогда не ходила, но адрес знала наизусть. Дом, который она искала, не был окружен стенами или оградами, а имел относительно скромный, открытый вход, вопреки великолепию самого поместья. Подъездная дорога вела через лесной массив к лужайке и мощеному двору, а за ним – большой оштукатуренный дом с темными деревянными балками крест-накрест. В центре двора журчал фонтан, сбоку был припаркован дорогой автомобиль.

Когда Вида уехала в Китай, Фумико была маленькой, застенчивой и ласковой пятнадцатилетней девочкой. В первых письмах младшая сестра Виды рассказывала о том, как влюбилась в старшего брата одноклассницы, как переживала смерть любимого попугая Чико. Но со временем, особенно после брака с Кавано Акио, перспективным молодым управляющим в банке их отца, письма Фумико становились все более отстраненными и формальными. Последние из них – бесконечные комментарии о погоде, семейных сплетнях, званых обедах и игре в теннис с людьми, о которых Вида никогда не слышала. По крайней мере, Фумико продолжала писать. Находясь в Китае, брату Вида написала только один раз, а матери – два. Ответа она не получила, а отец был отрезанным ломтем с самого начала. Покупать ради него почтовую марку Вида не считала нужным.

Она медленно подошла к парадной двери большого дома и позвонила. В глубине дома звякнул колокольчик. После долгой паузы дверь открыла горничная в форменном платье.

– Да? – спросила горничная, с недоверием глядя на Виду – поношенное платье, шаль, сандалии.

– Я бы хотела поговорить с госпожой Кавано, – сказала Вида.

– У вас назначена встреча?

– Нет, но она знает, кто я. Можете передать ей это?

Вида достала из гобеленовой сумки свою карточку и написала на обороте: «Фумико. Это я, Касуми. Мне нужно кое о чем с тобой поговорить. Пожалуйста».

Она протянула карточку служанке, та ушла, и ее не было довольно долго. Вернувшись, она сказала:

– Идемте за мной, пожалуйста, – но повела Виду не в дом, а вокруг, через двор и лужайку, к маленькому чайному домику в тени леса. На террасе перед ним стояли два бамбуковых стула и деревянный стол.

– Садитесь, – предложила служанка. – Что-нибудь выпьете?

– Да. Что-нибудь холодное, пожалуйста, – сказала Вида. Она чувствовала себя нищенкой, которой выносят поесть, но в хозяйский дом не пускают. Ожидая возвращения служанки или появления сестры, Вида наблюдала за парой серых белочек, они соскочили с ветвей и стали кругами гоняться друг за другом в тени дерева. Вспомнилось, как они с Фумико воровали орехи с обеденного стола в их доме в Каруидзаве и приманивали белок, чтобы покормить их с рук. Им это никогда не удавалось.

Интересно, как выглядит Фумико сейчас? Наверное, раздобрела. Стала эдакой матроной. Носит льняные костюмы и туфли на квадратном каблуке. Вида поглядывала в сторону дома, ожидая увидеть сестру, спешащую к ней через лужайку, но в конце концов появилась горничная. На серебряном подносе она принесла стакан холодного пшеничного чая, кусочек бисквита и конверт.

– Боюсь, мадам сейчас занята, – сказала горничная. – Просила передать вам это.

На внешней стороне конверта ничего не было написано. Внутри, на дорогом листе кремовой бумаги, она прочитала:

Касуми. Прости меня. Я хочу встретиться с тобой, но Акио сейчас дома, если узнает, что ты здесь, он меня просто убьет. Тебе нужна помощь? Тогда, пожалуйста, напиши. Можем встретиться в Токио или Каруидзаве, когда Акио будет в отъезде. Береги себя. Фумико.

Вида медленно прочитала письмо, один раз, потом второй, потягивая холодный чай и закусывая кусочком бисквита. После обеда прошло много времени, оказалось, что она голодна. Наконец, снова появилась горничная и спросила, довольно робко, будто навещала больного, стоит ли попросить шофера отвезти Виду в город. Вида уже собиралась ответить надменным отказом, но вспомнила, как после долгой ходьбы ноют ноги, и ответила, как подобает гранд-даме:

– Это будет очень любезно с вашей стороны.

Мягкие сиденья в машине пахли старой кожей и сигарами. Вида смотрела, как мимо несутся леса Каруидзавы, и думала, увидит ли она их снова.

На поезд в четыре пятнадцать она успела. Ее верный Тенечек сидел на скамейке у кассы и терпеливо ждал, когда она вернется. Наверное, все это время так и сидел, подумала Вида. Она не смогла сдержать улыбку, глядя на молодого человека, но он зарылся носом в книгу в мягкой обложке, глаз не поднял и ее улыбку не увидел.