Сидя в кафе лицом к зеркалу, Дзюн видел отражения двух женщин, увлеченных беседой за столиком позади него. Лиса опиралась руками на стол и наклонялась вперед к другой женщине – полуиностранке, которая сидела рядом с ним в книжном магазине. Он не слышал, о чем они говорили, но по их жестам и выражениям лиц мог составить общую картину. Лиса была уверена в себе, улыбалась, ее собеседница, наоборот, выглядела скованной, ей было неуютно. Похоже, ей не нравилось, когда Лиса касалась ее рукой. Кто это такая, о чем они говорят? Лиса пытается ее завербовать в свою шпионскую сеть?

Он записал в блокнот какие-то свои наблюдения, потом понял, что другую женщину надо как-то назвать, хотя бы временно, пока не выяснит, кто она на самом деле. Последив за ее лицом и движениями, он решил назвать ее Крольчихой. Осторожный, маленький зверек, если кто-то появится рядом, прячется в норке. Хорошее имя он придумал. Даже сам себе улыбнулся.

Наполовину покончив с обедом, он заметил, как Лиса достала из сумочки пакет и передала его Крольчихе, та немного подержала его на коленях, а потом убрала в сумку. Вскоре женщины собрались уходить, и Дзюн отсчитал деньги для оплаты, подождал, пока они выйдут за дверь, быстро положил деньги в металлический лоток у кассы и поспешил на улицу, где уже ярко светило солнце, а от влажного тротуара поднималась легкая дымка.

Он думал, что обе женщины вернутся на собрание в книжный магазин, но на улице они расстались: Лиса пошла в книжный магазин, а Крольчиха энергично зашагала вниз по улице. Дзюн принял решение мгновенно. Про Лису он и так уже много узнал, ее след он подхватит позже, а вот Крольчиха – это загадка, которую надо разгадать. Он подождал, пока она свернет на главную улицу, и пошел за ней.

На главной улице она подошла к остановке в южном направлении, и трамвай тут же приехал. Дзюн успел заскочить на подножку, когда трамвай уже тронулся. К счастью, Крольчиха села сзади, а трамвай был заполнен до отказа. Приближаться к ней не стоит. Ведь в книжном магазине они сидели рядом, она наверняка его запомнила и запросто может понять, что он за ней следит.

Он пристроился в углу около водителя и поглядывал на Крольчиху – та открыла сумку и достала сверток, переданный Лисой. Подержала его, несколько раз ощупала, потом снова убрала назад. Дальше она просто смотрела в окно, время от времени теребила браслет либо часы на левой руке, будто касалась амулета. Широколицая, коротко остриженная брюнетка, темная линия бровей – Дзюну вспомнилась полуяпонка-полурусская, которая иногда играла и пела на вечеринках полковника Бродского. Сидевший рядом с Крольчихой пожилой мужчина искоса на нее поглядывал, словно тоже хотел понять, кто она такая. Но Крольчиха была погружена в свои мысли и не обращала на него внимания.

Когда они подъехали к Симбаси, Крольчиха поднялась и взяла сумку. Дзюн подождал, сколько позволяла обстановка, потом следом за ней спрыгнул на землю. Не останавливаясь и не оглядываясь по сторонам, она решительно зашагала по главной улице, потом свернула в улочку поуже, ведшую к основанию крутого холма. Вдоль улочки тянулись двухэтажные домишки, явно выстроенные до войны. Одни совсем обшарпанные, другие оживляли стоящие на крылечках цветы в горшках. На небе снова воцарилось солнце, и домохозяйки развесили на балконах постельное белье. У одного такого дома Крольчиха и остановилась, достала из сумки ключи и отперла входную дверь.

Дом был скромным. Дзюн думал, что жилище у нее будет более стильное, более западное. Вроде бы дом чистенький, без разломанных оконных рам, без выпавшей черепицы на крыше. Но, как и жившая в нем женщина, он выглядел тихим и сдержанным. В окошке соседнего дома пышным цветом цвела розовая и красная герань, домик же Крольчихи был абсолютно не примечателен, разве что у входа росло кустистое хвойное дерево да бросался в глаза медный звонок в форме храмового колокола, висевший справа над дверью.

Дзюн постоял на другой стороне улицы, пытаясь разглядеть, что там в здании, но оконное стекло было так запылено, что ничего видеть он не мог. Наверное, надо вернуться сюда ближе к вечеру. Он знал: наблюдать за людьми в их домах лучше вечером, когда видны силуэты их теней, увеличенные светом изнутри. Но он тщательно переписал имена, выгравированные римскими буквами и японскими иероглифами на маленькой дощечке у ворот: «Ф. и Э. Раскин». Потом на трамвае вернулся в Канду, проследить за второй частью собрания в «Лотосе».

Был уже ранний вечер, хотя еще не стемнело, когда Дзюн вернулся к дому под Атагоямой. Дождавшись наступления сумерек, он из любопытства поднялся по крутой тропинке, что вела на вершину скалистого холма. Здесь было тихо, разве что в густых зарослях бамбука слышались трели сверчков. На вершине холма находилось небольшое плато, а в тени двух высоких радиовышек – малиновые деревянные ворота, вход в святилище. По одну сторону от святилища – большой пруд с карпами, в камышах вдоль берега привязана деревянная лодка. На поверхности пруда сияли последние отблески дневного света. Лодка, словно мираж, парила в темном небе над шумом и запахами токийского вечера. Дзюн уселся на скамейку у пруда и стал читать свою книжку о приключениях самурая, ожидая наступления темноты. Вскоре поверхность пруда из медно-золотистой превратилась в черную, местность под холмом осветилась решеткой огней, тогда он бодро спустился по тропинке и занял свой пост у дома Ф. и Э. Раскиных.

Первый этаж дома уже был залит теплым светом ламп, и через окно он видел макушку Крольчихи, которая склонила голову, сосредоточенно решая какую-то неведомую задачу. Похоже, в доме больше никого не было. Он стоял в темном проеме между домами на другой стороне улицы, смотрел и ждал, а мысли его вернулись к Карафуто: он вспомнил, как похожими вечерами возвращался домой из школы, по крутой тропке шел через лес к одинаковым шахтерским домикам, а по спине стучал ранец. По дороге домой ему всегда жутко хотелось есть, и огоньки своего дома он всегда определял издалека: однажды после занятий по живописи Киё принесла из школы красную бумагу, наклеила ее на окно их спальни, и, когда он спускался с гребня холма, красный квадратик маяком подавал ему яркий сигнал…

Он отвлекся и не заметил, как Крольчиха поднялась со своего места в передней комнате, просто вдруг понял, что ее там больше нет.

В верхнем окне дома вспыхнул свет, и он увидел, что она стоит у окна. Вытянув руку, она облокотилась на бумажную ширму. В свете лампы, что горела у нее за спиной, на ширме виднелись очертания ее груди. Дзюн испугался: сейчас она выглянет и увидит, что он смотрит на ее дом. Он отвернулся и закурил сигарету – случайный прохожий, остановившийся на минутку по дороге из колледжа домой.

Потом она снова спустилась вниз, ее было хорошо видно в передней комнате, она что-то держала. Нож. Он увидел, как она вскрывает пакет – наверное, конверт, который дала ей Лиса, – и перебирает содержимое, один раз, потом другой. Издалека он не мог разглядеть, что там внутри, но по размеру и форме догадался – это открытки или фотографии. На некоторое время она исчезла из виду, и Дзюн обнаружил, что смотрит на яркие пустые квадраты окна.

Из дома в ночной воздух доплывали слабые звуки танцевальной музыки. Чуть позже он мельком увидел Крольчиху. Она держала руки над головой и плавно покачивалась взад-вперед, будто танцевала под музыку. Потом она скрылась из вида, музыка затихла, и дом погрузился в темноту.

* * *

В тот вечер, когда он вернулся в клуб «Зеро», войдя через парадную дверь, а в голове все еще крутились образы Крольчихи, Дзюн услышал хлопанье дверей и крики. В воздухе явно пахло паникой.

– Гото, быстро! – услышал он голос немца, Каспара. – Третий гость. У нас проблема.

Дзюн чуть не столкнулся с Гото, который на всех парах бежал по коридору. Сержант схватил Дзюна за руку.

– Ты нам понадобишься, – объявил он. – Этот парень – советский кореец. – Он затащил Дзюна в ту часть клуба «Зеро», где он никогда раньше не бывал. – Он говорит по-русски. Переводи, но больше ничего не делай. Понял? И после этого держи рот на замке.

Узкий коридор вдоль гостевого крыла здания освещали две тусклые голые лампочки. Откуда-то спереди доносились приглушенные звуки, Накано и Мисима стояли и смотрели в открытую дверь, одну из тех, что обычно запирались на висячий замок. Дзюн подходил ближе, и звуки становились все громче. Видимо, их издавал человек, но человеческого в них было мало. Растолкав остальных, Каспар велел Дзюну войти за ним в комнату.

По размеру и форме номер походил на спальню Дзюна, но комната была обставлена как тюремная камера – как камера в Аомори, где Дзюн лежал на матрасе и ждал, когда решится его судьба.

На единственном окне были металлические ставни, выкрашенные в зеленый цвет, а в комнате был только железный топчан, на котором лежал скорченный исхудавший седой мужчина, наполовину укрытый скомканной простыней. Его левое запястье было приковано к кровати наручниками, грудь выгнута дугой, а глаза дико вращались из стороны в сторону. Прерывисто и хрипло дыша, он что-то быстро и бессвязно бормотал.

Каспар схватил его за правую руку, которая дико болталась в воздухе. На запястье мужчины виднелась яркая красная полоса, как от веревки, и следы темных синяков на предплечьях. Он был дико истощен, глаза, казалось, глубоко запали в череп. Со лба и щек мужчины стекали бисеринки пота и впитывались в простыню.

– Что он говорит? – быстро спросил Каспар, почему-то понизив голос до шепота, будто боялся, что кто-то его услышит.

– Отпустите меня. Отпустите меня! Фабрика горит! – закричал мужчина, и звуки перешли в долгий, протяжный стон.

– Наверное, у него галлюцинации, – сказал Дзюн. – Просто болтает чушь. – Он повернулся к мужчине и сказал по-русски: – Все в порядке. Не волнуйтесь. Мы вам поможем.

Русские слова, похоже, подействовали на мужчину, потому что он перестал биться и попробовал сосредоточить взгляд на Дзюне.

– Нужен врач, – сказал Дзюн Каспару. – У него что-то вроде припадка.

Но Каспар уже отвернулся от него и разговаривал с мужчинами за дверью.

– Что стоите? Неси барахло, Гото! – рявкнул он.

Человек на кровати не спускал глаз с Дзюна. Каспар держал корейца за руку, но тому удалось согнуть запястье и ухватиться за Дзюна. Жесткая сухая кожа мужчины обжигала жаром, он крепко вцепился в руку.

– Помогите мне! – Мужчина говорил тихо, но отчетливо. – Помогите мне. Они меня убивают.

– Кто вы? – спросил Дзюн. – Как сюда попали?

– Я из Кореи. Меня привезли на лодке. Они хотят меня убить. Я…

Дзюн не уловил последнее слово.

– Что он говорит? – перебил Каспар.

– Просто бредит, – ответил Дзюн, быстро соображая. – Говорит про свою корейскую бабушку. Как вас зовут? – спросил Дзюн корейца. Но налитые кровью глаза снова закатились, тот стал корчиться и разразился бессвязным потоком слов.

– Они разбили окно… окно на фабрике… Их надо вытащить… Вытащить лошадей. Они горят… Лошади горят…

Тем временем Гото и Мисима вернулись, Гото нес в руке кожаную сумку. Он грубо оттолкнул Дзюна от кровати.

– Можешь идти, Камия. Иди к себе в комнату.

Дзюн отступил к дверному проему, но остановился, не в силах оторвать взгляд от человека на кровати. Рука все еще болела там, где его схватил кореец. Он смотрел, как Каспар достает что-то из кожаной сумки. Немец ругался, возился с каким-то предметом, пытаясь соединить две части.

– Проваливай! – крикнул Гото, и Дзюн отступил в коридор, но успел увидеть, как Каспар быстро вводит в руку мужчины шприц. В левую руку. Ту, что была прикована наручниками к кровати.

В своей комнате Дзюн сел на кровать, стал прислушиваться. Он услышал хлопанье дверей, звук быстрых шагов. Потом наступила тишина, а совсем позже, когда он уже начал засыпать, раздались громкие голоса и кто-то – наверное, Каспар – велел им заткнуться. Дзюн услышал какой-то тихий звук: бум, бум, бум, словно по ступеням тащили тяжелый мешок, за окном взревел мотор – и автомашина медленно отчалила во тьму.