Положение дел изменилось в корне.

На следующий день ранним утром я, сославшись на внезапные срочные дела и оставив Коити, поспешно вернулся к тетушке. Я ничего не стал ей рассказывать и под предлогом, что хочу навестить старых друзей, сразу же переоделся в дорожное, сел на поезд на станции Табусэ и поехал на запад. Билет я взял до Токуямы, но совершенно не думал, что буду делать, к кому пойду и куда отправлюсь дальше, когда сойду с поезда. Мне просто хотелось как можно скорее сменить обстановку.

Как же все переменилось! Каких-то десять дней назад я в радостном предвкушении смотрел в окно поезда, рисуя в воображении разнообразные картины, а теперь, охваченный стыдом, гневом, смятением и бесконечной печалью, рассеянно опустился на сидение в вагоне.

Я изо всех сил старался ни о чем не думать. Поначалу не смотрел в окно, не читал газету – просто сидел с закрытыми глазами, – но со временем овладевшая мною печаль обратилась унижением и обидой, которые переполнили мою душу так, что, казалось, кровь в жилах – и та обратилась вспять. В конце концов мне стало не под силу сдерживать эти чувства, и, пытаясь хоть как-то их унять, от безнадежности я купил на одной станции газету, а на другой вышел на платформу и с минуту прогулялся.

Из Токуямы я отправился в Бакан, где остался на два или три дня и пил с другом, который служил в местном суде; потом перебрался в Ямагути, прожил там с неделю, то навещая старых друзей, то собираясь с ними компанией, после этого поехал в Хаги, а из Хаги – обратно в Ямагути. И так больше двух недель я провел за выпивкой, беседами и игрой в го.

Что я получил от этого? Ничего. Только проросшие во мне от недостатка сна и обильных излияний бурные чувства и вульгарные желания. Что бы стало со мной в конце концов, продолжай я в том же духе?!

Вечером того дня по возвращении из Хаги в Ямагути у меня болела голова и я, не отдохнув с дороги, отправился прогуляться по широкой дороге у подножия Камэямы. Я брел в вечернем сумраке и оказался у здания средней школы. Как раз начались летние каникулы, и ворота школы не запирались, в окнах общежития не горел свет, просторное здание и внутри, и снаружи погрузилось в тишину. Четырнадцать лет назад и я учился в этой школе! Некоторое время я стоял и смотрел на черный силуэт Камэямы, и вдруг душу пронзила какая-то невыразимая грусть, и я молча плакал, прислонившись к ограде.

На следующее утро я уехал из Ямагути. Твердо решил ненадолго вернуться в родные места, повидаться с тетушкой и сразу же отправиться обратно в Токио. Тайный подарок, который я по своему малодушию так и не вручил Аяко – что это было, я не скажу, – так и лежал на дне дорожной корзины, пока в ночь перед отъездом из Ямагути я не разорвал его на клочки.