Я тонул в пучине сомнения. Почему Аяко не может уехать в Токио? Почему Горо так себя ведет? Почему Аяко на него сердится?

Я хорошо знал, что Аяко мягкая по натуре, но стойкая, у нее доброе сердце, которое ни за что не позволит ей на кого-то сердиться. Сегодня же она с таким гневом смотрела на Горо, что была на себя не похожа.

Горо я тоже хорошо знал. Честный от природы человек, он все же был сиротой, без родителей, братьев, сестер или каких-либо дальних родственников, о чем он очень печалился и поэтому вырос своевольным и упрямым. Он мог не работать три или четыре дня, если ему так захочется. Будучи не в духе, он мог и поругаться с хозяйкой, и накинуться с бранью на дочерей хозяина. Из-за этого его уже несколько раз выгоняли из дома Огава. Но как собака, которая, как ее ни выгоняй, прибегает к своему хозяину, так и он возвращался спустя некоторое время, с невозмутимым видом брался за работу, с тем же невозмутимым видом шел на кухню и ел, а ночью, как обычно, ложился спать на втором этаже амбара. Это стало обычным делом, и Огава в конце концов перестали его прогонять. Все дочери Огава росли вместе с Горо и под его присмотром.

Мы с ним довольно неплохо ладили: он, при всем своем нахальстве, питал ко мне уважение, и не раз, когда я оставался в доме Огава, помогал мне. Я знал о его вспыльчивости, но никогда не видел, чтобы он смотрел на кого-то с такой злобой, как сегодня. И никогда прежде он не был со мной столь груб. И несмотря на его наглость, до сегодняшнего дня не замечал за ним такого высокомерия.

У меня зародились сомнения. С тех пор как мы приехали со взморья, Аяко не показывалась во флигеле. Когда я пошел в главный дом, чтобы принять ванну, там все было как обычно. Я спросил у Цуюко, где Аяко, и она ответила, что та на втором этаже, занята делом.

Почему сакэ такое вкусное? Кое-как покончив с ужином, я вышел на побережье. Вечернее море было темным, низина острова Умасима скрылось в тумане. Меня все больше и больше охватывало смятение, грудь словно сдавила тяжелая плита, не дающая дышать. Размышления вызывали неясный страх, но я старательно отгонял его.

Около часа я бродил туда-сюда вдоль кромки воды, пока с веранды флигеля не позвали: «Братец, братец!» Это дети пришли слушать мои истории. Я вернулся во флигель, но ни Цуюко, ни Аяко не было, только Токико, Умэко и Коити. Не желая разочаровывать детей, я, несмотря на то, что на душе у меня было тяжело, продолжил вчерашний рассказ. Пока я рассказывал, пришел и хозяин, но в девять часов, когда дети ушли, он лишь перекинулся со мной несколькими фразами и, похоже, не собирался ничего мне говорить; заметив мое настроение, он поспешно ушел. Я сразу же отправился на берег.