Спустя два-три дня с тех пор, как я поселился во флигеле у Огава, его дочери почти перестали стесняться меня. Я снова стал для них братцем, как и прежде. В моей гостиной собирались все: даже старшая, Цуюко, два-три раза в день забегала ко мне в гости, улучив минутку, Аяко по полдня проводила подле меня, пока Коити, Токико и Умэко слушали, как я рассказываю им истории из «Тысячи и одной ночи». Но мне все же казалось, что Аяко ведет себя странно. Часто, сидя на веранде флигеля, она рассеянно смотрела на море, о чем-то задумавшись.

На четвертый день после полудня Коити предложил съездить на взморье Канадэ, и мы вшестером – четыре сестры, Коити и я, с Горо в качестве гребца – сели в большую лодку семьи Огава и отбыли.

Взморье Канадэ, возвышающийся посреди моря риф, – излюбленное место для игр детей и женщин Марифу. Во время прилива над водой едва видно его верхушку, но когда вода отступает, появляется островок на несколько десятков кэн, меж скал которого прячутся рыбы и ракушки; собирать их – главное развлечение. В начале весны во время низкой воды здесь собирается несколько десятков взрослых и бессчетное количество детей. Я и сам раньше много раз играл там вместе с семьей Огава. Как-то нам попался морской карась длиной в целых два сяку, а иногда мы даже ловили там осьминогов. Море в этих местах спокойное, и плавать вокруг острова совершенно безопасно. Но лучше всего местные виды: далеко в открытом море маячит тень острова Иваидзима, перед ним – остров Усидзима, а на юго-западе, там, где плесы Суо-Нада и Хиути-нада, вырисовывается пролив, разделяющий Сикоку и Кюсю; в ясные дни можно разглядеть даже горы далеко на западе, и очертания Магоямы отчетливо виднеются где-то за Иваидзимой. Если же обернуться на берег, приметишь, как на несколько тё вперед выступает мыс Атада; флигель в доме Огава, выходящий на море, находится на утесе как раз над ним, и, если помахать рукой, кажется, можно подать сигнал со взморья во флигель. Западная оконечность острова Умасима в нескольких десятках кэн от рифа украшена соснами; отделяющий ее от мыса Атада залив Мияма тонет в тумане, словно в белом дыму. Все это выглядит ярким и удивительно тихим. Мне кажется, что когда мальчишки, которые когда-то по полдня пропадали весной, играя на этом взморье, и которых смыло волнами времени бродить где-то далеко, за тысячу ри отсюда, в мечтах снова сюда возвращаются: тоска по дому пронзает их, словно стрела.

Когда наша лодка подошла ко взморью, Коити выскочил первым. На острове уже были люди, приехавшие раньше нас. Все из Марифу, в основном женщины, среди которых затесалось несколько молодых парней. Увидев, как наша лодка подходит к острову, они встретили нас приветственными криками.

Камни были скользкие, но все выросшие у моря девушки, начиная с Цуюко, ловко перескакивали с одного камня на другой. С моря дул довольно сильный ветер, и юкаты на всех колыхались, как флаги. Но вода между скал была тихой, как омут, гладкой, как жемчужина, даже без ряби, только шевелились, как живые, водоросли на дне. Мелкие полосатые рыбешки, склонив головы вниз, неподвижно застыли меж водорослей, но, испугавшись наших теней, вдруг ускользнули в темную глубину под скалой. Если, затаив дыхание, опуститься носом к самой воде и заглянуть под скалу, мелькнет, взбаламутив воду, плавник морского карася. Тогда надо взять поудобнее острогу, прицелиться и с силой ударить. Если рыба услышит, как что-то задело камни, она сразу же скроется где-нибудь в тени. Поэтому мужчины обычно пытаются отвлечь рыбу, а там, где вода совсем сошла, женщины заглядывают под камни и переворачивают те, что поменьше, в поисках трубачей. Скал здесь много, и под каждой что-то да скрывается, поэтому когда сюда приезжает много народу, почти все разбредаются по взморью. Мальчишки вроде Коити прыгают с камня на камень и плавают вокруг рифа.

Я тоже взял острогу и поискал немного под скалами, но ничего не обнаружил, а потом, взобравшись на высокую скалу, которая, должно быть, и во время прилива не погружалась под воду полностью, стоял на морском ветру, глядя на открытое море. Опустив глаза, я обнаружил на камне женщину в широкополой шляпе, под которой не видно лица, и с корзинкой для ракушек у ног; она тоже любовалась морем. Время от времени поля шляпы с одной стороны загибались вверх на ветру. Похоже, это была Аяко.

– Ая-сан! – позвал я ее со скалы. Аяко обернулась в мою сторону и улыбнулась. Я спустился и подошел к ней.

Камень, на котором сидела Аяко, находился у самой воды, и маленькие волны то и дело набегали на берег в двух-трех сяку от него. День уже клонился к вечеру, солнечные лучи, пронизывавшие воду, блестели, как серебро, и их отражение ярко освещало лицо Аяко. Казалось, будто бы сегодняшняя жара ее не беспокоила, однако под глазами ее бледная кожа чуть покраснела.

– Ая-сан, что вы здесь делаете?

– Ничего не ловится. Вот, присела отдохнуть, – ответила Аяко, глядя на меня снизу вверх. – А вы, Минэо-сан?

– Я тоже ничего не поймал. Может, вернемся?

– Да ведь еще рано.

Я устроился на камне рядом с Аяко и искоса посмотрел на нее. Впервые со дня моего приезда нам удалось поговорить с глазу на глаз.

– Минэо-сан, когда вы возвращаетесь в Токио? – тихо, словно украдкой, спросила Аяко. Она выглядела совсем подавленной.

– Я еще не решил когда, собирался пробыть здесь еще две, а если повезет, то и три недели.

– Вот как, – сказала Аяко. – Почему вы не приезжали в прошлом году?

– Мне дали всего неделю отпуска, поэтому я не мог уехать далеко от Токио. В этом году мне тоже полагалась всего неделя, но я сказал, что у меня на родине еще есть дела, да и семейные могилы надо навестить. Вот кое-как и выпросил отпуск на четыре недели.

– А мы вас ждали в прошлом году.

– А в этом уже не ждали?

– Думали, что вы в нашу глушь уже не вернетесь.

– Но вот он я, вернулся. Родные края всегда родные края, когда бы ты в них не возвращался. Лучше места не бывает.

– Правда? А я бы хотела поехать в Токио.

– Так почему бы вам не поехать? Почему бы нам, когда мне придет час вернуться, не поехать вместе?

Аяко едва заметно вздохнула.

– Как бы я была этому рада, да вот уже, боюсь, не смогу.

Я удивленно посмотрел на нее.

– Но почему? Почему не сможете? – поспешно спросил я. Меня переполняла неясная тревога, и голос мой дрожал.

– Просто мне так кажется.

В этот момент рядом с нами оказался Горо. Аяко сразу же отвернулась от меня. Ее лицо резко побледнело. Горо, смерив нас взглядом, вдруг изменился в лице. Его загорелое лицо, коричневое, как оберточная бумага, вдруг исказилось от гнева, а глаза злобно заблестели.

– Поехали домой, – грубо выплюнул он.

Горо быстро направился к лодке, прыгнул в нее и громко сердито закричал:

– Едем домой! Кто будет копаться, останется здесь!

Аяко гневно посмотрела в его сторону и, стиснув зубы, молча пошла к лодке.