На следующий день я сошел на станции в Кобэ, уладил кое-какие дела и снова сел в ночной поезд. В этот раз среди пассажиров оказался морской офицер примерно моего возраста, мы завели беседу и незаметно разговорились.

Вероятно, без помощи бренди тут не обошлось, но молодой офицер оказался невероятным хвастуном. Он говорил и о сравнении флотов разных дальневосточных стран, и о том, как вести войны в Желтом море, и о том, за сколько лет можно дослужиться от мичмана до капитана и даже до адмирала – дошло и до таких глупостей.

– Представляешь, есть и офицеры старше меня, которые в звании младшего лейтенанта уже женятся и так и собираются стареть.

– Так им легче! – ответил я, глядя на его раскрасневшееся лицо, гордо задранный нос, блестящие глаза и редкие усики.

– Легче, конечно, но если не облегчать себе так жизнь, то в одном звании на всю жизнь не застрянешь. Я вот моряк, а жены у меня нет, ха-ха-ха-ха! – расхохотался молодой офицер особенно весело и вдруг глянул на часы. – Уже половина одиннадцатого, надо бы поспать, а то тяжело потом будет, – сказал он будто про себя, сразу же лег и посмотрел на меня. – Но старшим сыновьям еще проще. Ты, должно быть, из таких. Думай о родителях и будь верен жене.

С этими словами он широко улыбнулся, и его лицо приняло очаровательно невинное выражение. Глаза у него меж тем слипались, недокуренная папироса упала на пол.

– Что-то спать хочется. Извини, – будущий адмирал отвернулся к стене и сразу же сладко заснул.

Я выбросил недокуренную сигарету и выглянул в окно. Голова у меня кружилась от бренди, разговоров и табака, и свежий ветер приятно обдувал ее. Небо над лесом на востоке покраснело: вот-вот собиралась взойти луна. В ясном безоблачном небе мерцали звезды. Какая тихая летняя ночь! Время от времени по пути мелькали и сразу же скрывались во мраке деревенские дома, стоявшие вдоль железной дороги. До моих ушей попеременно доносились то отрывистый стук колес поезда, то кваканье лягушек в ночи. Я молча смотрел на восток, ожидая, когда покажется луна.

В начале осени двадцать седьмого года меня командировали в Императорскую ставку в Хиросиме, я так же ехал ночным поездом через эти места, и от воспоминаний об этом мое сердце затрепетало. Если сравнивать с нынешней ночью, тогда мне казалось, что я взбираюсь на высокую гору: с каждым шагом мне открывается панорама все шире и шире, и с каждым этим шагом я все больше набираюсь смелости, – но на вершине меня могло ожидать и жерло вулкана. Этой же ночью все было иначе: я словно плыл на лодке, мерно покачиваясь на спокойных водах широкой реки, надо мной опускалась безветренная лунная ночь, а впереди ждала тихая радостная маленькая гавань. Более того, между той позапрошлогодней ночью и ночью сегодняшней будто был какой-то тайный уговор, и я словно чувствовал их мерное дыхание.

Поезд вдруг обогнул подножие горы, и восходящая луна скрылась из виду. Я снова присел у окна, погрузившись в мысли и рассеянно глядя на черные тени гор.

Радостные воспоминания всегда окутаны некой грустью. Но эта грусть все равно что туман, окутывающий цветы: ее дымка делает чувства глубже. Когда я вспомнил позапрошлый год, меня постепенно окутала печаль, и я подумал и о матери, оставшейся в столице, и об отце, которого не стало десять лет назад, и о друзьях – в памяти всплывало то одно, то другое, и на душу волнами накатывали то тоска по былому, то грусть, то радость. Ясная, тихая, по-своему печальная летняя ночь словно отзывалась моим чувствам.

Тело мое, казалось, тоже куда-то уплывало; на меня накатывал сон, которому я не мог сопротивляться.

– Ты что, еще не спишь? – вдруг спросил меня офицер сонным голосом.

– Нет, вот только собираюсь, – ответил я, лег и сразу же уснул.