Я вытащил надувную подушку, лег и, прикрыв лицо платком, отбыл в мир сновидений. Честно говоря, я намеревался проспать всю дорогу.

Если мне уже двадцать семь, значит Аяко-сан исполнилось девятнадцать. Этой-то пятнадцатилетней девчушке – и девятнадцать, трудно поверить! Тетушка говорила мне, что из четырех сестер она выросла самой красивой, но в кого у нее такие глаза? Скорее всего, все сестры унаследовали мягкий характер от матери. Отец их тоже был хорошим честным человеком, но излишне упрямым и даже гордился своей незыблемостью.

Я попытался представить себе Аяко, словно картину на шелке, но никак не мог. Передо мной, словно в тумане, вырисовывались ее глаза, большие, обрамленные длинными ресницами, безмятежные, как море Суо-Нада, и этот же туман скрывал черты ее лица; но вот из мглы выплыло круглое лицо тетушки, и она, улыбаясь, сказала своим обычным тихим и спокойным голосом: «Минэо, Минэо, смотри не задерживайся в поезде, сходи с него поскорее, я тебя заждалась». Я словно видел далеко внизу Сэкигахару, озеро Бива, Осаку, плесы Харима-Нада и Мидзусима-Нада, летел над ними, расталкивая ногами бесчисленные пики облаков.

Меня разбудил шум. Подняв голову, я понял, что поезд стоит, и в полудреме услышал голос, повторявший: «Кофудзу, Кофудзу».

«Еще только Кофудзу», – подумал я и, даже не зевнув, снова погрузился в сон.