Посоветовавшись между собой, мы решили сначала отправить в Киото телеграмму о том, что Томиока внезапно заболел, а уже наутро – сообщение о смерти: рассудили, что о самоубийстве лучше будет рассказать родственникам уже по их приезде в столицу. Мы не хотели, чтобы приезжала мать, но наша хитрость оказалась бесполезной, и ответная телеграмма привела нас в замешательство.

По одному взгляду на мать Томиоки становилось ясно, что это нервная и чувствительная женщина. Увидев мертвое тело сына, она зашлась громкими рыданиями, и ни старушка служанка, ни я, ни другие друзья Томиоки не могли ее успокоить; мое сердце сжималось от скорби, и я едва мог усидеть на месте.

Несчастная мать все расспрашивала служанку, и та, плача, рассказывала ей все до мельчайших подробностей о жизни Томиоки; глаза матери опухли от слез. Нас она тоже расспрашивала о нашей дружбе с ним, благодарила за все, что мы для него сделали, и говорила:

– Что уж плакать теперь, ничего не поделаешь, надо перестать, – а слезы лились по ее щекам.

На следующий день тело отправили в крематорий в деревне Отиай, и Томиока Такэдзиро обратился в столб дыма, в горстку пепла, в урну с останками.

Я не видел, как он дымом поднимается в небо: гроб отправили в печь днем, но кремировали ночью, и мы при этом не присутствовали.

Вместе с матерью я пришел за останками: одежда и плоть полностью обратились в пепел и облекли кости легким покровом.

На следующий вечер мать Томиоки уехала обратно в Киото поездом, отходившим в девять пятьдесят пять, а я проводил ее до станции Симбаси вместе со старушкой-служанкой и несколькими друзьями.

Пока я покупал билеты и сдавал багаж, мать Томиоки и служанка, обе заплаканные, время от времени о чем-то переговаривались, а друзья стояли чуть поодаль от них и рассеянно смотрели на суетящуюся вокруг толпу. Мать то и дело поглядывала на сверток, который держала в руках: это была урна с прахом, уложенная в коробку и завернутая в платок.

Мы переговаривались между собой почти шепотом и были настолько печальны, что невольно привлекали к себе внимание толпы. Я все не находил себе места от какой-то непонятной тревоги, а служанка, нисколько не стесняясь чужих глаз, сложила руки перед грудью и молилась будде Амида, благоговейно поглядывая на урну.

Мы стояли на перроне, пока поезд не тронулся, а когда раздался свисток и состав двинулся с места, старушка-служанка сказала дрожащим голосом:

– Прощайте, госпожа Томиока, прощайте, матушка, прощайте!

После этого она снова начала повторять молитву, а мне вдруг стало грустно, как обычно бывает при расставании. Но не из-за отъезда матери, просто я ощутил что-то странное в том, что Томиока Такэдзиро, уже перешедший границу между тем и этим светом, возвращается домой в Киото. Охваченные тоской, мы все смотрели вслед поезду.