Так как смерть наступила не от естественных причин, тем же вечером пришли и из полиции; пока полицейские занимались оформлением протокола, я отправился все рассказать двоим друзьям, которые жили неподалеку, и привел их с собой, чтобы они помогли мне со всем, что полагалось сделать. Во время хлопот из-за смерти Томиоки мы словно забыли, что он мертв, и, вне всякого сомнения, нам всем казалось, что мы делаем все, что можем, ради живого друга.

У Томиоки было мало друзей, но все – близкие. Стоило нам отправить им телеграмму с известиями, пятеро или шестеро из них примчались сразу же; все были потрясены, все спрашивали, почему он покончил с собой, но никто не знал ответа; кто сидел, опустив голову, погруженный в молчание, кто, мрачнее тучи, глотал слезы, но все без исключения задавали друг другу один и тот же вопрос: «Почему?»

– Оно-кун, у тебя есть предположения? – спросил один из них, сидя передо мной и глядя прямо на меня, видимо, потому что я был в более сердечной дружбе с покойным, чем все остальные.

– Нет, я и сам об этом думал, но ничего особенного припомнить не могу. Слишком уж это странно. Бабушка, не помнишь, в каком он состоянии был, когда вернулся сегодня со службы?

– Да вроде бы ничего особенного, только что не шутил, как обычно, да был немного бледный. Просто сказал, что сходит кое-куда ненадолго и сразу же ушел. Я-то даже и не знала, что он сразу же забрался обратно через окно… – ответила заплаканная старушка, словно оправдываясь.

Ничего похожего на предсмертную записку не нашли, в дневнике последней записью были стихи:

Но едва ли в них следовало искать какой-то смысл, да и Томиока, человек трудолюбивый, имел привычку вздыхать о зря проходящих днях и месяцах. Все единодушно решили, что в стихах ничего подозрительного нет.

Мы подумали, что он мог покончить с собой, устав от жизни, но хоть и мне, и остальным казалось, что в характере Томиоки было некое уныние, все же от него самого мы не слышали ничего пессимистичного; но и откровенно оптимистичных мыслей он не высказывал. Томиока был человеком спокойным, меланхоличным, очень начитанным, предпочитал иностранные труды по естественным наукам; со мной он больше всего любил беседовать о математике и с радостью изучал сложные задачи, которые я ему предлагал.

Возможно, он помешался, но никаких предпосылок к этому мы не видели. Что, если это было внезапное помутнение рассудка? Ни я, ни все остальные не могли понять, почему же Томиока покончил с собой, и меня не покидало странное мучительное ощущение, будто нам загадали какую-то страшную загадку, и мы не можем найти ответ, словно все мы, пока пытались разгадать причину, и вовсе забыли о самой его смерти.

– Не могло же это быть из-за несчастной любви?

– Нет, едва ли.

– Ну, и Томиока был мужчиной, нельзя это исключать.

– Да разве он был таким человеком, который убьет себя из-за любви? Нет, вряд ли.

– А я бы так не сказал.

– А что, есть предположения?

– Нет, ничего такого.

– Может, Томиока был как раз таким. Бывали уже подобные случаи.

Я не вмешивался в этот разговор, но в мыслях снова всплывал живой Томиока. Я вспоминал его, пытаясь связать все это с его наружностью и манерами, намереваясь найти в них хоть какие-то признаки несчастной любви, но разумеется, не нашел ни одного. Должно быть, все остальные тоже рисовали его у себя в памяти и пытались найти в его облике какие-нибудь намеки. Тело Томиоки лежало в соседней комнате, а мы сидели и сплетничали о нем: всем было больно узнать о его смерти, поэтому и хотели разгадать причину.

Помимо внезапного помешательства, никаких причин больше никто не мог придумать.

– Я слышал, это часто случается с людьми вроде Томиоки.

– Ну необязательно, но с такой жизнью, как у него, кто угодно свихнется.

– Помешательство – звучит странно, но, выходит, Томиока не выдержал давления в своей душе.

– А может, это наследственное?

– Томиока как-то говорил, что его отец рано умер.

– Наверное, тоже самоубийство.

– То есть это все-таки могло быть что-то наследственное.

– Может быть, – ответил я.

Наконец все, кажется, удовлетворились этим заключением, и теперь скорбь от смерти Томиоки стала вдруг особенно острой. Здесь собрались его сердечные друзья, и неудивительно, что всем нам было горько от мысли, что он встретил неожиданную и жестокую смерть.

– Но как же будет плакать его мать, когда приедет! Смотреть будет тяжело.

– Я как подумаю об этом, так сердце сжимается… Как представлю себе ее слезы… Да и я совсем ничего не заметила, нет мне за такое прощения… – старая служанка и сама не могла сдержать слез.

В этот момент пришла ответная телеграмма из Киото: «Мать уже выезжает».

– Ох, вот и матушка едет! – старушка разрыдалась, а мы обменялись долгими взглядами.