Мой рассказ о том, как мелкий чиновник Томиока Такэдзиро в припадке временного помешательства покончил с собой, как позаботились о покойном его друзья, как его мать приехала из Киото и вернулась обратно с урной, в которой лежал его прах, и как мы провожали ее на станции Симбаси, до крайности прост и почти не имеет смысла, но, обдумав свое душевное состояние с того момента, как я обнаружил тело, и до того, как проводил останки Томиоки со станции, и понаблюдав за его друзьями, я незаметно для себя столкнулся с одной истиной, полной глубокого смысла.

После этого я еще некоторое время мучительно ее обдумывал, и это осознание терзало меня все больше и больше.

Истина эта заключается в том, что человек не способен запросто смотреть в лицо смерти, а значит, человеческую душу никогда не затронет ее непостижимая тайна.

Я оплакивал Томиоку, его мать выплакала по нему все глаза, но это было не более чем сострадание к покойному, родившееся из инстинкта самосохранения всякого живого существа в сочетании с любовью; больше всего нас всех печалило расставание с ним, следовательно, люди утешают себя верой в то, что умершего ждет в дальнейшем вечная жизнь и что они расстаются с ним не навсегда, иначе большая часть человечества уже сдалась бы перед любыми невзгодами; к тому же наша скорбь по почившему вовсе не значит, что перед нами открывается тайна смерти.

В моей памяти навсегда остался живой Томиока, с которым мы были дружны. Я видел его окровавленное тело, и это тоже глубоко отпечаталось в моей памяти. Я видел и его прах, и кости, и они тоже остались у меня в голове. Я представлял себе, как идет дым из трубы крематория, воображал, как глубокой ночью, когда светят только звезды, он поднимается вверх и какое-то время плывет по небу, пока не развеется и не растворится в вышине, и эта фантазия также осталась у меня в памяти, как если бы я видел все на самом деле. Когда я думаю о смерти Томиоки, все эти образы всего лишь один за другим всплывают у меня перед глазами.

Гоняясь за призраками, которые остались у меня в голове, я не могу разглядеть за ними саму смерть.

Улыбающийся живой Томиока в моих видениях – это точно он сам, но видение его, лежащего в комнате в луже крови, – это наполовину он, а наполовину видение мертвого тела любого обычного человека. Когда же он становится костями, облеченными в пепел, – это уже просто кости и пепел, которые почти не имеют отношения к Томиоке. Поэтому, когда я думаю о его смерти и вызываю в памяти все эти образы, я снова вижу, как Томиока улыбается, и это все равно что думать, будто он все еще в этом мире, где-то живет.

Выходит, что видение живого Томиоки для меня сильнее, чем сама смерть. Из этого я заключаю, что как бы ни скорбел человек, когда у него умирает родитель, ребенок или друг, со временем его печаль слабеет именно потому, что дольше всего в памяти остается тот образ покойного, каким он был при жизни, и, когда мы вспоминаем о нем, видим его живым и с улыбкой на лице. Какая разница между доктором Гото, который, даже не удивившись, хладнокровно констатировал, что пульса у мертвого уже нет, и друзьями, которые ломали голову над причиной смерти, пока не остановились на временном помутнении рассудка? Доктор был крайне равнодушен к смерти, а друзья не приблизились к ней ни на пятьдесят, ни на сто шагов; пока мы занимались всеми приготовлениями для перехода из жизни в смерть, в ней не осталось тайны, а когда мы выяснили причину смерти, в ней для нас и вовсе не осталось ничего загадочного.

Когда я задумался обо всем этом, мне показалось, что я заключен внутри какой-то оболочки, которая будто бы отделяет меня и мои ощущения от всего мира, и от этой мысли мне стало совсем невыносимо.

Я все еще продолжаю метаться, но твердо верю: мы не в состоянии лицом к лицу сойтись с истиной и всем сущим. Бог, Красота, Истина – не более чем игра, в которой мы гоняемся за видениями. Но это всего лишь мое убеждение.