Если перебраться через Тамагаву на переправе Футако и пройти еще немного дальше, вы окажетесь в почтовом городке Мидзоногути. Там есть гостиница под названием «Камэя». Дело было в самом начале марта. В тот день небо заволокло тучами, с севера дул сильный ветер, и городок, и без того унылый, являл собой еще более мрачное зрелище. Подхваченные ветром, кружились и падали на землю капли воды с краев южных карнизов высоких и низких соломенных крыш, на которых еще лежал выпавший накануне снег. Даже по грязной воде, скопившейся в следах от соломенных сандалий, пробегала стылая рябь. Едва солнце зашло, как большая часть заведений оказалась закрыта. На темный городок опустилась тишина. Только из-за сёдзи гостиницы «Камэя» пробивался свет, но этой ночью постояльцев почти не было, и внутри тоже царила тишина, только время от времени слышался стук выбиваемой о край очага трубки с толстым чубуком.

Неожиданно, сдвинув сёдзи, внутрь вошел человек. Даже не взглянув в сторону удивленного хозяина, сидевшего у очага и погруженного в подсчеты в уме, мужчина в три широких шага пересек земляной пол перед входом и оказался прямо перед ним. На вид вошедшему недоставало двух-трех лет до тридцати, одет он был по-дорожному: в европейский костюм, гамаши и соломенные сандалии. На голове у него было охотничье кепи, в правой руке он держал зонтик, а в левой – маленькую сумку, зажав ее под мышкой.

– Мне нужна комната на одну ночь.

Хозяин оглядел вошедшего, но ничего не успел ответить, как в глубине гостиницы кто-то хлопнул в ладоши.

– В шестой зовут! – протяжно крикнул хозяин. – А вы откуда будете? – спросил он у гостя, не поднимаясь с места. Тот расправил плечи и, хоть и выглядел слегка недовольным, внезапно с гордостью улыбнулся.

– Я? Я из Токио!

– И куда же вы направляетесь?

– В Хатиодзи, – ответил гость и, присев, начал распускать завязки на гамашах.

– Ох и странной же вы дорогой идете из Токио в Хатиодзи, – заметил хозяин и окинул гостя подозрительным взглядом, словно желая добавить что-то еще. Тот сразу же спохватился.

– Да нет, сам-то я из Токио, но сегодня иду не оттуда. Сегодня я вечером вышел из Кавасаки, и вот уже стемнело. Дайте немного горячей воды.

– Эй, принеси горячей воды!.. Эх и холодно же было сегодня, а в Хатиодзи еще холоднее, – хозяин заговорил любезнее, но по нему заметно было, что обычно он приветливостью не отличается. Ему было шестьдесят лет, его тучное тело было облачено в ватный хантэн так, что казалось, будто круглая голова лежит прямо на плечах, глаза на широком мясистом лице смотрели куда-то вниз. Почему-то создавалось впечатление, что он довольно упрям. «Но все-таки это честный человек», – сразу же подумал гость.[16]

Он вымыл ноги, но не успел их вытереть, как хозяин сердито крикнул:

– Проводи гостя в седьмую!

Больше он ничего не сказал и даже взглядом гостя не проводил. Из кухни вышел черный кот, бесшумно запрыгнул хозяину на колени и свернулся калачиком. Тот, словно не замечая этого, неподвижно сидел, прикрыв глаза. Через некоторое время он потянулся рукой к табакерке и толстыми пальцами взял щепотку табака.

– Как шестой освободит ванну, проводи туда гостя из седьмой!

Испуганный криком, кот соскочил с его колен.

– Дурак! Я же не тебе кричу!

Но кот уже убежал обратно в кухню. Напольные часы мерно пробили восемь.

– Слушай, бабка, Китидзо-то уже, наверное, в сон клонит, положи ему грелку в постель да отправляй спать, а то сколько можно? – судя по голосу, хозяина и самого клонило в сон.

– Так ведь Китидзо здесь, уроки повторяет, – раздался голос с кухни.

– А, вот оно что. Китидзо, иди уже спать, завтра встанешь пораньше и повторишь. Бабка, давай, отнеси уже грелку поскорее.

– Сейчас отнесу.

На кухне служанка и хозяйка переглянулись и потихоньку рассмеялись. В передней гостиницы громко зевнули.

– Сам-то уже носом клюет, – проворчала низенькая старушка лет за пятьдесят шесть, разогревая закопченную грелку.

Сёдзи застучали от сильного порыва ветра, и тут же по ним негромко забарабанили капли дождя.

– Заприте уже двери! – прикрикнул хозяин и, щелкнув языком, добавил, словно про себя:

– Опять полило.

Ветер усилился и принес с собой и дождь.

Хоть весна и началась, по всей равнине Мусасино бушевал ветер с ледяным дождем и мокрым холодным снегом, и всю ночь напролет он с воем носился в непроглядной тьме над городком Мидзоногути.

В номере семь все еще тускло горела лампа, хотя время было уже к полуночи. Во всей «Камэя» не спали только двое: они сидели посреди комнаты друг напротив друга и разговаривали. Снаружи грозно шумели ветер и дождь, от натиска которых скрипели ставни.

– Да уж, так завтра отправиться дальше ни за что не получится, – сказал один из них, глядя на собеседника. Это был гость из шестого номера.

– Ладно, особенно срочных дел у меня нет, один день можно и здесь провести.

Они раскраснелись, и кончики носов у обоих блестели. На подносе рядом с собеседниками стояли три пустые бутылочки, и в чашечках еще оставалось сакэ. Они со всем удобством сидели скрестив ноги и курили, поставив посередине жаровню. Гость из шестого номера, выпростав из рукава каймаки белую руку до локтя, курил, стряхивая пепел с сигареты. Му[17] жчины были весьма откровенны друг с другом; хотя они сегодня в этой гостинице встретились впервые, но стоило им заговорить и обменяться несколькими фразами через фусума, как изрядно скучавший гость из шестого номера уже зашел к соседу. Обменявшись приветствиями и потребовав сакэ, они завели беседу, в которой незаметно для себя примешивали к любезным выражениям грубые слова.

Гостя из седьмого номера звали Оцу Бэндзиро, и определенной профессии у него не было. В визитной карточке гостя из шестого значилось «Акияма Мацуноскэ», тоже без определенной профессии.

Оцу и был тем человеком в европейской одежде, который пришел в гостиницу вечером. Худощавый, подтянутый и светлокожий – полная противоположность Акияме. Тот, лет двадцати пяти-двадцати шести, был полным, краснолицым, но его глаза лучились обаянием, и казалось, он все время улыбался. Оцу – не добившийся славы писатель, Акияма – не добившийся славы художник, и вот эти два молодых человека, одного поля ягоды, к собственному удивлению, сошлись в одной гостинице в глуши.

– Пойдем-ка спать. Достаточно мы уже назлословили сегодня.

Они в свое удовольствие обсудили все подряд: от теорий искусства и литературы до религиозной философии – и, весьма едко критикуя современных крупных писателей и художников, не заметили, как пробило одиннадцать.

– Да рано еще. К тому же завтра все равно будет не выйти, так что можно и всю ночь просидеть за разговорами, – с улыбкой ответил Акияма.

– И все же, который час? – Оцу посмотрел на валявшиеся рядом часы. – Ого, уже двенадцатый.

– Да ведь все равно не спим, – Акияма невозмутимо смотрел на чашечку с сакэ. – Но ты ложись, если хочешь.

– Я-то спать не хочу, думал, что ты устал. Я сегодня только вечером вышел из Кавасаки и прошел всего-то три с половиной ри, ничего мне не сделается.

– Да и мне ничего не сделается. Просто думал, пока ты спишь, взять вот это почитать, – Акияма поднял стопку писчей бумаги, явно рукопись, толщиной всего в десять листов. На верхнем листе было написано «Незабвенные».

– Нет, честное слово, нельзя. Это же все равно что твои наброски карандашом: посторонний человек ни за что не разберется, – сказал Оцу, все же не пытаясь отобрать у Акиямы рукопись. Акияма просмотрел несколько первых страниц, вчитываясь в отдельные строки.

– Наброски тоже по-своему интересны, так что я все же хотел бы взглянуть.

– Тогда дай-ка ее сюда на минуту, – Оцу отнял у Акиямы рукопись, проглядел, всматриваясь в некоторые листы, и какое-то время оба провели в молчании. Шум ветра и дождя снаружи теперь слышался особенно ясно. Оцу, не отрываясь от написанного, прислушивался к этому шуму, и на него нашло мечтательное настроение.

– Такие ночи прямо как специально для тебя, – послышался ему голос Акиямы.

Оцу не ответил. То ли он слушал бурю, то ли просматривал рукопись, то ли думал о ком-то за сотни ри от него, но Акияме пришло в голову, что по лицу и по взгляду Оцу видно, что он сейчас полностью в своей стихии.

– Чем ты будешь это читать, лучше я сам тебе расскажу, о чем здесь речь. Ну как, послушаешь? Эта рукопись – просто мои заметки, так что из нее все равно ничего толком не понять, – словно очнувшись от своих грез, Оцу поднял глаза на Акияму.

– Ну, если расскажешь подробно, я не против, – Акияма посмотрел ему в глаза и увидел, что те слегка увлажнились от слез и как-то странно мерцают.

– Расскажу настолько подробно, насколько смогу. Если мой рассказ покажется тебе неинтересным, не стесняйся, говори. Я тоже буду говорить, не стесняясь. Странно, мне и самому захотелось рассказать тебе об этом.

Акияма поворошил угли в жаровне и поставил в котелок остывшие бутылочки c сакэ.

– Смотри, на первой странице в заголовке рукописи есть вот этот стих:

Оцу развернул рукопись перед Акиямой.

– Для начала, думаю, стоит объяснить, в чем его смысл. Так с самого начала будет ясно, о чем я вообще пишу. Но, по-моему, в целом ты и так все поймешь.

– Да не говори так, продолжай. Я слушаю как самый обычный читатель. Секунду, сейчас прилягу и буду слушать дальше.

Взяв еще одну сигарету, Акияма прилег на бок и подпер голову правой рукой; когда он смотрел на Оцу, его глаза улыбались.

– Есть люди, которых ты не можешь забыть просто так: родители, дети, друзья или знакомые, кроме того, учителя или старшие товарищи, которые заботились о тебе. Незабвенные же люди – это те, с которыми тебя не связывают никакие чувства, перед которыми у тебя нет никаких обязанностей, просто незнакомцы, которых обычно забываешь, стоит только потерять их из виду, но, хоть вас и не связывают ни чувства, ни долг, ты не можешь выбросить их из головы. Обычно никто не рассказывает в обществе, что встречал таких людей, но со мной это случалось. С тобой наверняка тоже.

Акияма молча кивнул.

– Когда мне было девятнадцать, как сейчас помню, в середине весны я немного приболел и, оставив школу в Токио, поехал поправить здоровье в родные края. Так вот, это произошло как раз по дороге. Пароход, который ходит из Осаки, шел по спокойным волнам весеннего Внутреннего моря, но, хоть не так много лет миновало с тех пор, я совершенно не помню ни других пассажиров, ехавших вместе со мной, ни капитана, ни лицо стюарда, который подавал чай. Наверняка кто-то угощал меня чаем, кто-то заводил со мной беседы на палубе, но ничего из этого не отложилось у меня в памяти.

Тогда мне все время нездоровилось, так что я не особо радовался жизни и был постоянно погружен в размышления. Помню только, как выходил на палубу и все время грезил о будущем или думал о том, что движет судьбами людей, и прочем в том же духе. Конечно, нет ничего странного в том, что у юношей бывают такие привычки. Пароход двигался вперед, и его нос с приятным звуком рассекал водную гладь, по которой, словно тающее масло, растекался мягкий свет весеннего солнца, а я просто провожал взглядом окутанные дымкой островки и любовался видом по левому или правому борту. Казалось, острова, словно парчой выстеленные молодой зеленью и желтыми цветами рапса, проплывают мимо, укрываясь за туманом. Как-то по правому борту показался маленький островок, до которого было меньше десяти тё, и я, облокотившись на перила, незаметно для себя на него засмотрелся. На островке у подножия гор тут и там росли невысокие сосны, образуя рощицу, и, насколько хватало глаз, не видно было ни полей, ни домов. Сверкали на солнце следы отлива на тихом пустынном взморье, да маленькие волны, играя у кромки воды, блестели длинными полосами, похожими на обнаженные клинки, и сразу же исчезали. Что этот островок обитаем, было ясно только по тому, что где-то высоко над горами доносилось едва слышное пение жаворонков. Мой старик когда-то сложил стихи:[18]

Я подумал, что наверняка где-то по ту сторону гор должно быть селение. И тут заметил, что там, где сверкают на солнце волны отлива, кто-то есть. Это точно был мужчина, определенно уже не ребенок. Он будто подбирал что-то и складывал не то в корзину, не то в кадку. Каждые два-три шага он наклонялся и поднимал что-то с песка. Я не отрываясь смотрел на этого человека, который собирал свою добычу на берегу пустынного островка. Пароход меж тем двигался дальше, и вот силуэт человека стал маленькой черной точкой, а потом и взморье, и горы, и весь остров постепенно скрылись в тумане. С тех пор прошло уже десять лет, и все это время я не раз вспоминал этого человека с острова, хотя даже не разглядел его лица. Он один из моих незабвенных.

Следующий случай был пять лет тому назад, когда я отправился в путешествие на Кюсю сразу после Нового года, проведенного у родителей, и произошло это по пути из Кумамото в Оита.

Рано утром мы с братом, обутые в гамаши и соломенные сандалии, бодрым шагом вышли из Кумамото. Солнце не успело сесть, как мы добрались до постоялого двора «Татэно», где и заночевали. На следующее утро мы покинули «Татэно» еще до рассвета и, как мы уже давно хотели, направились в сторону белого дыма, клубившегося над горой Асо, перешли покрытый инеем висячий мост над ущельем, потом сбились с пути и подобрались к вершине уже около полудня, а до кратера дошли лишь во втором часу дня. В Кумамото довольно тепло, так что в безветренный ясный день даже зимой и на высоте шесть тысяч сяку мы не чувствовали холода. Над вершиной висел белый пар, застывший над кратером, но почти нигде не лежал снег, только белела сухая трава, покачиваясь на ветру, да краснела и чернела выжженная земля тут и там на обрывистых краях кратера – слов не хватит, чтобы описать этот суровый пейзаж. Думаю, тебе бы лучше удалось изобразить его кистью.

Добравшись до края кратера, мы какое-то время смотрели в его устрашающую глубину и любовались видами вокруг, но ветер на вершине все же был невыносимо холодный. Мы спустились чуть ниже кратера и, обнаружив возле святилища Асо маленькую хижину, рассудили, что хотя бы чаем нас там напоят. Мы сбежали туда, подкрепились рисовыми колобками и снова поднялись к кратеру.

К этому времени солнце уже начало клониться к закату, и опаленная им дымка, повисшая над равнинами Хиго, окрасилась почти таким же багровым цветом, что и стенки кратера. На плато у подножия пика Кудзю, который высился над другими конусообразными вершинами, несколько ри сухой травы с одной стороны окрасились в цвета заката, воздух колыхался, словно вода, и казалось, в нем виднеются люди и лошади. Небо и земля простирались насколько хватало глаз, да к тому же откуда-то из-под ног с жутким гулом поднимался к небу густой белый дым, но стоило ему достигнуть неба, и он рассеивался, туманом окутывая вершины гор. Не знаю, чего было в этом зрелище больше – силы, красоты или некой трагедии, – но некоторое время мы стояли как статуи, не проронив ни слова. Думаю, вполне естественно, что при виде таких безграничных неба и земли наши души полностью захватило осознание того, насколько же странно само существование человека.

Но еще больше поразила нас в тот момент огромная впадина между горой Асо и пиками Кудзю. Мы уже знали, что она осталась от самого большого в мире вулканического кратера, но теперь перед нашими глазами, прямо внизу видно было, как внезапно обрывается плоскогорье Кудзю, и этот обрыв неприступной стеной в несколько ри огибает впадину с запада. Потухший кратер у подножия горы Нантай ныне стал живописным уеди[19] ненным озером Тюдзэндзи, а эта огромная впадина обратилась тысячами тёбу плодородных земель, и лучи заходящего солнца озаряли леса и поля вокруг нескольких деревень. Той ночью на дорожной станции Миядзи, которая находилась в той же впадине, мы, вытянув уставшие ноги, уснули сном праведников.[20]

Поначалу у нас возникла мысль заночевать в хижине в горах и полюбоваться ночным выбросом вулканического дыма, но мы спешили следовать дальше и, решив спуститься с гор, отправились вниз к Миядзи. Этот путь оказался куда более пологий, чем дорога наверх, и мы торопливым шагом шли по извивающимся, словно змеи, тропинкам среди сухой травы меж гребнями гор и долиной. Недалеко от деревни мимо нас друг за другом пробежало несколько лошадей, все в сухой траве. Мы огляделись по сторонам: тут и там в лучах заката под звон бубенчиков несколько человек верхом на лошадях спускались в деревню по горным тропкам, и все лошади были в соломе. Подножие уже было совсем близко, но уже начинало темнеть, и мы поспешно побежали вниз.

Когда мы добрались до деревни, солнце уже зашло и опустилась ночь. Вечером в деревне обычно царит особенное оживление: взрослые торопятся закончить дневную работу, а дети собираются в полумраке в тени забора или перед домом, где горит очаг, смеются, поют и плачут. Так обычно бывает во всех селениях, но меня, бегом спустившегося с пустынных равнин Асо, никогда так не поражал вид людского сборища, как в тот момент. Мы переставляли уставшие ноги, и дорога в вечерней мгле казалась нам долгой, но во время пути сквозь Миядзи на душе потеплело.

Мы вышли из деревни. Пока брели между рощ и полей, совсем стемнело, и наши тени на земле стали видны особенно отчетливо. Обернувшись и посмотрев на небо на западе, мы увидели, что справа от одной из вершин Асо молодой месяц осветил деревню во впадине, заливая ее синеватым, как вода, светом, а над ней белый дым, который поднимался к небу днем, теперь в лунном свете окрасился в пепельно-серый и плыл по лазурному небу, являя собой невероятно прекрасное зрелище. Мы как раз ступили на мостик, который был в ширину больше, чем в длину и, облокотившись на его перила и дав отдых усталым ногам, наблюдали, как меняют вид клубы вулканического дыма, и слушали, как издалека доносятся неразборчивые голоса жителей Миядзи. Вдруг мы отчетливо услышали, как грохот, судя по всему, порожней телеги, ехавшей по дороге со стороны деревни, резонирует с окрестными рощами и, раздаваясь до самых небес, приближается к нам.

Через некоторое время мы услышали ясный и чистый голос, распевающий песню погонщика; постепенно он все приближался. Я еще любовался дымом, но, прислушавшись, невольно ждал, когда же голос окажется совсем близко.

Когда силуэт поющего стал отчетливо виден и песня «Славное место Миядзи у подножия Асо-горы» зазвучала совсем рядом с мостиком, на котором мы стояли, ее слова и надрывный голос певца отозвались и в моем сердце. Я не отрываясь смотрел, как мимо нас идет крепкий парень лет двадцати пяти, держа поводья и даже не глядя в нашу сторону. Вечерняя луна светила ему в спину, и я толком не разглядел даже его профиль, но темные очертания могучего тела сохранились у меня в памяти.

Проводив погонщика взглядом, я снова поднял глаза к дыму над Асо. Словом, он тоже один из моих Незабвенных.

Следующий раз был, когда я, переночевав в Мицухама на Сикоку, ждал свой пароход. Помню, лето только началось, и я, выйдя из гостиницы рано утром и услышав, что пароход будет только после полудня, отправился гулять по пристани и городку. За ним лежит город Мацуяма, так что в Мицухаме царит особое оживление: взять хотя бы рыбный рынок, с раннего утра вокруг которого собирается изрядная толпа народу. Безоблачное ясное небо сияло особенно чисто, отражаясь во всех блестящих предметах и добавляя яркости всем цветам, так что толкотня на рынке выглядела еще более оживленно. Кто кричал, кто зазывал, тут и там мелькали улыбающиеся лица, радостные крики смешивались с сердитой бранью, повсюду продавали и покупали, стар и млад, мужчины и женщины – все, кто с занятым видом, кто с любопытным, кто с веселым, сновали взад и вперед. Выстроились в ряд лотки, поджидая желающих перекусить прямо на ходу. Ели здесь, разумеется, паромщики и рыбаки, а торговали морским окунем и палтусом, угрями и осьминогами. Запах рыбы впитывался в рукава и подолы шумной толпы и бил прямо в нос.

Я был просто путешественником, ничего не связывало меня с этими краями, здесь не было ни одного знакомого мне лица, не мелькало ни одной знакомой лысины. Вся эта картина пробудила во мне какое-то странное чувство: мне казалось, что мир вокруг будто бы стал куда ярче. Почти позабыв обо всем на свете, я бродил среди этой толпы, пока не вышел на городскую окраину, где было немного тише.

И тут я услышал, как кто-то играет на бива. Перед одной из лавок на улице стоял монах, на вид лет за сорок пять, с широким квадратным лицом, невысокий и полный. И выражение его лица, и блеск глаз подходили печальному звуку бива, а голос, которым он затянул песню под надрывную мелодию, был низким, протяжным и глубоким, как омут. Никто из жителей городка даже не оборачивался в его сторону, и, похоже, никто в окрестных домах не прислушивался к звуку бива. Светило яркое солнце, и бренный мир вокруг был слишком погружен в свои дела.

Но я не отрываясь смотрел на игравшего монаха и вслушивался в мелодию его бива. Этот городок с его узкими обочинами, разномастными крышами и бесконечной суетой никак не вязался с видом этого монаха и его музыкой, но мне показалось, будто между ними заключено какое-то тесное соглашение. Плач его бива плыл по городу от крыши к крыше, смешиваясь с зычными голосами торговцев и крикливым стуком железных вальков, словно чистая струя, бьющая среди мутных волн. Казалось, он играет свою мелодию на струнах душ всех этих людей – веселых, счастливых, любопытных, занятых делом; и этот монах тоже один из моих Незабвенных.

Договорив, Оцу отложил рукопись на пол и какое-то время молчал, погруженный в размышления. Ветер и дождь снаружи и не собирались утихать. Акияма приподнялся с места:

– А дальше?

– Хватит. Время уже совсем позднее. Там еще много. Шахтер из Утасина, что на Хоккайдо, рыбак из даляньской бухты, горбатый матрос с Бандзёгавы – если я начну рассказывать о всех, это затянется до утра. Словом, я не могу забыть этих людей, потому что каждый из них пробуждает во мне какие-то воспоминания. Почему же так происходит? Попробую рассказать об этом.

Дело в том, что я несчастный человек: мне невыносимо терпеть жизненные неурядицы, и в то же время на меня давит собственное честолюбие, – так я и страдаю сам по себе.

И вот, когда ночью вроде сегодняшней я смотрю на запоздалые огни, я чувствую всю глубину моего одиночества, и меня охватывает невыносимая печаль. В такие моменты во мне словно ломаются внутренние опоры, и я начинаю тосковать по людям. Вспоминать былое или старых друзей. И в это время в памяти начинают всплывать все эти люди. Даже не так – я вспоминаю этих людей вместе с местами, где их видел. Какая между ними и мной разница, если все мы получаем от этой жизни кусочек неба и уголок земли, не спеша идем своими дорогами и в конце концов все вместе возвращаемся в бесконечные небеса? Когда это чувство охватывает меня, иногда на глаза сами собой наворачиваются слезы. В такие моменты не существует ни меня, ни других людей, все незаметно становятся мне родными.

Я никогда не ощущал такого душевного покоя, такой свободы, такого глубокого сострадания ко всему живому, свободного от мирских помыслов, от борьбы за славу и успех, как в эти моменты.

Я непременно хочу написать все, что думаю на эту тему. Верю, в этом мире найдется кто-то, кто сможет разделить мои чувства.

С тех пор минуло два года.

Оцу по личным причинам поселился в одном из уголков Тохоку. Он полностью прекратил общение с Акиямой, которого впервые встретил тогда в гостинице в Мидзоногути. Однажды дождливой ночью, ровно в то же время года, когда он останавливался в «Камэя», Оцу, сидя за письменным столом, глубоко погрузился в раздумья. На столе перед ним лежала та же рукопись «Незабвенных», которую он два года назад показывал Акияме, но последним в нее был внесен не Акияма, а хозяин гостиницы «Камэя».